– Товарищ майор, это не ко мне вопросы, а к командиру дивизии или начштаба. Я ведь просто разведчик.
– В рапорте сказано, что этот состав обнаружила ваша группа… еще тридцатого числа. – Майор открыл бумажную папку с замызганными тесемками. – Это так?
– Так точно, было дело.
– Вы уверены, что это тот самый состав?
– Уверен.
– Кто-то может подтвердить?
– Ефрейтор Покровский, вы ж его допросили.
– Я не допрашиваю, а беседую с вами… пока. Вы указали, что поезд охранялся большим отрядом эсэсовцев. Так? И куда делся этот отряд?
– Охранялся. – Филин кивнул. – Они теперь кусками валяются вдоль насыпи. «Катюши» дали им прикурить.
– А поезд остался после огневого налета целым и невредимым?
– Осколками посекло и закоптило, это я видел, но стоял на рельсах, факт. Может, гвардейцы так и задумывали, только живую силу уничтожить?
– Вы ведь понимаете, что ни о какой точности стрельбы в случае «катюш» речь не идет. Разброс огромный. И все равно ни одна реактивная мина не попала в состав, все легли вокруг. Считаете, это случайно?
Филин отлично понимал, зачем Золкин плетет логические кружева. Майору требовалось не получить ответ и даже не спровоцировать Никиту, а запутать его, закрутить ему извилины, лишить способности мыслить критически.
– А вы считаете, огневого налета не было и все трупы рядом с поездом – результат какой-то другой операции?
– Вы уверены, что там есть трупы?
– Проверьте.
– Лес по обе стороны от насыпи горит, проверить невозможно. Что было в вагонах? Во время задания вы видели кого-то или что-то, кроме охраны?
– Видели немцев в камуфляже. Неподалеку от поезда, в лесу. Потом их же видели во второй линии атакующих частей противника.
– Частей, которые прорвались на вашем участке? – уточнил Золкин, и на губах у него заиграла нехорошая ухмылка. – Кто вызвал огонь на себя?
– У кого были такие полномочия, наверное. – Филин пожал плечами. – И рация.
– Вы уверены, что это вообще случилось?
– Иначе нас не накрыли бы. – Филин вдруг понял, что в чем-то Золкин прав.
Капитан припомнил свои размышления о том, как быстро сориентировались гвардейцы и как метко ударили действительно далеко не самые точные залповые реактивные системы. В спешке так не наведешь… наверное.
«Золкин копает под гвардейские дивизионы? Ерунда. В дивизионы «катюш» самые проверенные отбираются. Какая-то здесь другая хитрость имеется. Или вообще ничего не имеется и Золкин идет по ложному следу. Точнее сказать, сам его выдумывает, этот след».
– Вы сказали, что во второй линии наступали те самые немцы в камуфляже. Почему вы решили, что это они?
– У них на кепках были приметные нашивки. Белый цветок на зеленом фоне. Насколько понимаю, это знак егерей, горных стрелков.
– «Эдельвейс»? – Золкин на миг призадумался. – Интересно. Что делают горные стрелки в этой местности?
– Тоже так подумал. После сорок третьего их на фронте никто не видел.
– Откуда такие сведения? Это вам ефрейтор Покровский сказал?
– А при чем тут Покровский?
– Он ведь воевал на Кавказе, сталкивался с этими «эдельвейсами».
– Ну и что? Я много с кем сталкивался, но не отслеживаю боевой путь вражеских подразделений.
– Вот видите…
– Что тут видеть? Никакой связи нет, я уверен.
– Разве я сказал, что прослеживается связь? Вернемся к атаке. Кто шел в первой линии?
– Солдаты.
– Обычные солдаты?
– Нет, не обычные. Их было трудно уничтожить. Пули их не брали, гранаты – с трудом.
– Что значит «их не брали пули»? Они были в доспехах?
– Насколько я понял, нет. Но даже несколько очередей только вышибали из них какие-то ошметки. Крови я не видел.
– Вы понимаете, что несете ахинею?
– Я рассказываю, как было. А что это – ахинея или мракобесие, как выражается Стасенко, решать вам, товарищ майор.
– Может быть, вы просто увидели то, что вам подсказал страх?
– Думаете, меня можно напугать простой атакой?
– Не простой атакой, а очень мощной, как показывают другие выжившие свидетели.
– Покровский так сказал?
– Свидетели, – подчеркнул Золкин, – утверждают, что немецкие солдаты продолжали вести бой, даже потеряв конечности. Как такое может быть?
– Не знаю. Спросите у врачей. В сорок первом и начале сорок второго у захваченных «языков» я часто находил коробочки с таблетками. В основном это был «первитин», такой стимулятор…
– Я знаю, что это. «В основном»? Было что-то еще?
– В середине сорок третьего мы взяли офицера, у которого при себе имелся новый препарат. «Язык» рассказал, что это не наркотик, к нему нет привыкания и он не затуманивает рассудок. При этом он придает сил, смелости и существенно повышает болевой порог. Человек не чувствует боли, даже если получает тяжелое ранение.
– Чувствовать или не чувствовать – это половина проблемы. Если повреждение серьезное, человек погибает вне зависимости от ощущений. Вы же рассказываете, что немцы продолжали атаку, получив несколько очередей из автомата. Видите разницу?
– Конечно, вижу. Но объяснений у меня нет. Только факты.
– Хорошо. Подойдем к вопросу иначе. Вы допускаете, что атака этих «неубиваемых» немцев как-то связана с содержимым взорванного состава?
