— Сделаем! — коротко подтвердил Юрий, и его серые глаза по-особенному блеснули. Вот когда начинается настоящее дело, о котором он столько мечтал!..
Шохин спешил к Гладышу. Остап Млынок! Только бы схватить живым, расплатиться за все.
Старший лейтенант удивился неурочному появлению Петра, но, выслушав его, разрешил взять мину.
— Комсомольцы взорвут. Тебя могут узнать…
Шохин побледнел:
— Товарищ старший лейтенант… — Голос у него прервался. Справившись с волнением, более спокойно докончил: — Склад охраняет полицай Остап Млынок, он выдал гестаповцам моего отца…
Гладыш понимал душевное состояние Шохина и боялся — не сорвется ли он, хватит ли у него выдержки? Но такие выходы в городок были нужны и Шохину: легче будет ориентироваться, поэтому он дал согласие на его участие в подрыве баков.
Разрабатывая план операции, решили приурочить ее к комендантскому часу.
— Мы подойдем со стороны колхозного сада, — пояснил Шохин. — Баки стоят за его забором… Часового сниму тихо, без шума, — пообещал он, — не пикнет.
Провожая Шохина, Гладыш приказал:
— Вернешься сюда с Юрием. Прихватите лопаты. Этой ночью перенесем оружие в другое место. Только не задерживайтесь…
Угасала вечерняя заря. По пустынной улице изредка проходили прохожие, спеша домой до наступления комендантского часа.
Юрий и Чубарь крались колхозным садом к бензиновым бакам, черневшим за высоким забором, оплетенным вверху колючей проволокой.
У ворот склада, выходивших на улицу, — сторожевая будка. Она находилась внутри двора, и только входная дверь была прорезана в заборе. Из трех квадратных окон можно было видеть всю площадь, на которой были установлены цистерны, а из двери — наблюдать за улицей. В будке сидел полицай. Зажав коленями винтовку, он тихо насвистывал.
Из переулка, напротив склада, показался Шохин в старом пиджаке и таких же брюках. На голове кепка, щека повязана платком.
Полицай с интересом стал за ним наблюдать.
Чуть сгорбившись, Петр шел прямо к будке.
— Не пидходь, стрелять буду! — полицай уже стоял в дверях, выставив винтовку.
— Остап, це ты?
Полицай опустил винтовку.
— Нема Остапа.
— Як нема? — Шохин на минуту даже растерялся.
— Млынок с паном Дрюмою в Коропье поихав, чи у Рудню. Хтось убыв двух наших хлопцив.
— Що ж мени зараз робыть? — искренне воскликнул Шохин. Расставив ноги, сдвинув на затылок кепку, он ожесточенно скреб чуб. — Де ж я ночувать буду?
— Да ты хто такый и нащо тоби Млынок здався?
— Та я ж его брат Петро.
— Та чи не тю на тебе! У Млынка зроду не було братив. Ось я зараз задэржу тебе…
— А я и тикать не хочу, — Шохин подвинулся к полицаю. — Ты Остапа давно знаешь?
— Давно.
— И про своего брата вин тоби ничого не говорыв?
— Ни.
— Интересно…
— Сестру его Настю знаю и маты знаю, а бильш никого не знаю, — полицай вновь поднял винтовку. На лице его выразилось беспокойство.
— Я с Красной Армии утик… — тихо проговорил Шохин и заглянул в дверь. Надо было выяснить, есть ли еще кто в будке.
— Ой, брешешь ты, хлопче!
— А чого мени брехать? Дезертировал и все!
— Це так, — согласился полицай. — А маты и тебе выгнала, як и Остапа?
— Не бачыв я ще маты. Люди сказалы — хата наша сгорила, а де зараз живуть маты та сестра — не знаю. Послалы в МТС, сказалы, що Остап цистерны охраняе.
Полицай снял фуражку, грязными пальцами почесал взлохмаченные рыжие волосы.
— Вин трошки постояв, а потим я його зминыв. Живэ Остап от туточки недалеко, на базари. — Полицай вдруг решительно сказал: — Со мною до смены будешь. Брешешь, хата у Млынка не сгорила. И чого ты зразу не пишов до своей хаты?!
— С тобой, так с тобой, — Шохин вошел в будку, уселся прямо на пол, достал из кармана бумажку, сделал самокрутку. В воздухе разнесся аромат хорошего табака.
Полицай потянул носом, заерзал на скамье:
— Дуже дух гарный от турецького тютюна. Дай-ка закурить.
Шохин молча положил щепотку табаку на бумажку и подал полицаю.
— За шо ж маты выгнала и де вона зараз живэ?
— Нимцев не любэ, — неохотно ответил полицай. — а живэ вона на вулици Восьмого березня[9]. Там, де и жила. А ты, хлопче, не брешешь, що то твоя мать. Тебе часом не контузило у голову?
Надо было действовать. Каждую минуту мог кто-нибудь помешать.
— А ты давно фашистам продався? — с презрением спросил Шохин.
— Ну, ты, паскуда! — прикрикнул полицай. — Сам-то дезертир.
— Так шо ж, шо дезертир. Воевать не хочу и немцам служить не буду. — Шохин выпустил густой клуб дыма и поднялся.
— Ладно, мы с тобой ще побалакаем, як кончится смена, — пробормотал полицай, поглядывая на винтовку. — А ну, дай ще тютюну.
Шохин полез в карман. Но вместо ожидаемого полицаем табака в руке Петра тускло блеснул пистолет.
