Но убийство, должно быть, очень большой грех, и мне бы хотелось, чтобы все это было как-то улажено (стр. 284).
И хорошо бы выиграть войну и никого не расстреливать. (…) Лучше бы нам никого не расстреливать. Даже самых главных (стр. 367).
… Мне пришлось прикончить его. Бросившись на колени посреди моста, раскрывая рюкзаки, вытаскивая материалы, Роберт Джордан увидел, как по щекам Ансельмо в седой щетине бороды текут слезы (стр. 509).
Мне не хотелось убивать часового, но теперь уже все прошло (стр. 526).
Не правда ли, чувствуется, что здесь что-то не так. Прежде всего, удивляет неоправданно большое количество этих деклараций — ведь для раскрытия образа и выражения авторской позиции хватило бы и половины их. Ухудшают они и художественную сторону текста. Но особенно настораживает однообразие и даже монотонность приведенных реплик. В психиатрии такое явление хорошо известно и называется навязчивостью, точнее — навязчивым ощущением, которым Баутисто, прообраз Ансельмо, по тексту романа не страдал (отсутствует симптомокомплекс). Может быть, кто-то другой поразил Хемингуэя навязчивым отрицанием убийства? А может быть, сам автор страдал этим? Впрочем, разницы тут нет никакой: ведь если из десятков встречающихся вам в жизни навязчивостей лишь одна поразила ваше воображение, значит такова особенность уже вашей психики. Верность наших рассуждений подтвердится, если внимательнее присмотреться к другим героям романа:
На войне всегда убиваешь не того, кого хочешь. — Сожалеет Джордан (стр. Но наваррцы всегда нравились тебе больше всех остальных испанцев. Да. А вот ты убиваешь их. — Продолжает он же (стр. 383).
Но скольких же ты всего убил, как ты думаешь? — снова спрашивает себя Джордан (стр. 383).
Если у тебя не все ясно в голове, ты не имеешь права делать то, что ты делаешь, так как то, что ты делаешь, есть преступление, и никому не дано права отнимать у другого жизнь… — и в таком же духе еще полторы страницы. Причем концептуальное отрицание убийства вполне закономерно, с психоаналитической точки зрения, сопровождается оправданием ранее совершенных убийств, как у Джордана (стр. 384), так и у старика: Да, друг, да, — сказал Ансельмо. — Нужно убивать, вот мы и убиваем (стр. 509). Таких примеров в романе достаточно (стр. 128, 129, 223, 282 и др.).
Даже Мария у Хемингуэя вынула бритвенное лезвие. — Я всегда ношу это с собой, — объяснила она. — Пилар говорит, нужно сделать надрез вот здесь, под самым ухом, и провести до сих пор. — Она показала пальцем. — Она говорит, что тут проходит большая артерия и если так провести, то непременно заденешь ее. И она говорит, что это не больно, нужно только крепко нажать под ухом и сейчас же вести вниз. (Стр. 256).
И вот еще что, — сказала Мария. — Ты меня научи стрелять из него, и тогда каждый из нас сможет застрелить себя или другого, чтобы не попасть в плен, если будет ранен. (Стр. 256).
