А Курило ещё и добавил с намёком, который вполне можно было назвать двусмысленным, особенно в устах человека при его должности:
– Помнишь, поди, как Мехлис на Крымском фронте разобрался с ситуацией…
«Вот именно… – зубной болью отозвалось в висках начальника флотской разведки. – Начнутся сейчас – срывание погон, полевые трибуналы у ближайшей стенки, а самое главное – бесконечные и бессмысленные разоблачения»…
Он поймал тяжёлый взгляд флотского политрука и невпопад кивнул, поглощённый своими дурными предчувствиями. Звучали они примерно так:
«А если учесть, что Особым отделом проводится то ли проверка, то ли уже откровенное следствие по делу агента абвера, якобы затесавшегося в разведотдел флота… Тут и до “радикальных выводов” рукой подать. Хорошо, что у них пока ничего нет. Вернее, не придумали ещё ничего…»
На этот счёт начальник разведотдела флота основательно заблуждался. У следователя Кравченко уже и было кое-что, и придумал он немало…
«Это уже кое-что!» – незаметно для посыльного радостно оживился Трофим Иванович, едва пробежав глазами содержимое пакета со взломанной сургучной печатью и штемпелем криптографического отдела: «Совершенно секретно».
Это его оживление, профессионально скрытое рыбьей безучастностью на жёлчном лице, выразилось только в скрипучем сучении ног под дубовым столом и жесте «кури», с которым Трофим Иванович подтолкнул пальцами коробку достаточно редких сейчас папирос «Ялта», мол, «Гуляй, босота…»
Папироски-то уже окончательно довоенные. Во всесоюзной здравнице и крымской жемчужине теперь прохлаждается под белыми беседками и пальмами немец поганый, гуляет вдоль гипсовых балюстрад, но не нарисованных на жёлтой крышке папиросной коробки, а настоящих…
– Благодарю, товарищ майор, – с неожиданным достоинством сказал очкастый мальчишка – младший лейтенант из отдела дешифровки, но папирос не взял. И на злобно-недоумённый взгляд Кравченко очкарик ответил даже чуть насмешливо, если не показалось: – Не курю, товарищ майор, вредно.
– Ну, тогда вали… – сердито процедил Трофим Иванович, уставившись в бумаги невидящим взглядом. – Умник…
В сообщении из шифровального отдела радоваться было и впрямь особенно нечему. «Историк» подтверждал внедрение агента абвера в состав флотского разведотряда Тихомирова:
– Значит, всё-таки это не догадки и не фантазии Овчарова… – недовольно хмыкнул Трофим Иванович, немало надеявшийся в последнее время, что дело обстоит именно так.
В последнее время, потому что в положение он попал двоякое. С одной стороны, от него требовалось: «вынь да положь» немецкого агента, а с другой стороны – все кандидатуры на эту роль, которые осторожно предлагал следователь Кравченко, начальником Особого отдела решительно отметались:
– Доказательства! Что ты мне политическую неблагонадёжность тычешь?! Ты мне рацию давай, явки, парабеллум под подушкой!
А если он не находится никак, клятый парабеллум этот, мать его так, то есть папу? Неблагонадёжности у каждого – никакой наволочкой не охватишь, а шпиёнского пистолета в ней не обнаружено… Так что поневоле уже закрадывалась мыслишка в изнурённые кравченковы мозги: «А есть ли он вообще в материалистическо-диалектическом бытие, этот немецкий агент? Или, если он не выдуман, то, может, добросовестно пригрезился подполковнику Овчарову, раз уж ему выдуманные шпионы никак не подходят?»
Оказывается, не выдуман чёртов агент и начальству не примерещился. Существует в природе. И даже кличку имеет – «Еретик».
«Еретик»! Сектант. Ревизионист. А главное, изувер – предатель веры истинной! – Трофим Иванович невольно осклабился в жутковатом подобии улыбки.
А вот второе донесение «Историка» было, что называется, «бальзам на душу».
«Попадание исключительное, в десятку! – решил Кравченко. – Як то кажуть – пидставляй обыдви жмэни…»
