— Чтобы заменить другими, — добавил Рейнгольд, тоже уже не владея собой. — И еще большой вопрос, которые из них легче! Там только внешность стесняла меня, зато мои чувства и помыслы, мое творчество были свободны. Ты же хочешь обезличить и их, сложить к своим ногам, как и меня самого, и мне не раз приходилось искупать неприятными, тревожными минутами то, что тебе не удавалось это, или по крайней мере не всегда удавалось. Кого-нибудь другого твоя любовь обратила бы в раба, меня же она заставила вечно бороться с твоим властолюбием, стремлением овладеть каждой моей мыслью, каждым душевным движением. Но мне кажется, Беатриче, и ты нередко встречала во мне повелителя, умеющего постоять за себя и не допускающего цепей.
Буря разразилась. Теперь ей не было ни конца, ни края. Бешеный гнев Беатриче все разгорался.
— Так вот что мне приходится выслушивать из уст человека, звавшего меня когда-то своей музой? Неужели ты забыл, кто пробудил в тебе сознание таланта и самого себя, кто вознес тебя на вершину славы? Не будь меня, знаменитый Ринальдо погиб бы в цепях, которые не посмел бы сбросить.
Она не чувствовала, как оскорбительны были эти слова для мужской гордости Альмбаха. Он вскочил, но не с тем высокомерием, которое теперь так часто проявлялось в нем. Сейчас он обнаружил гордую энергию и сознание собственного достоинства.
— Нет, этого бы не случилось! Неужели ты такого низкого мнения о моем таланте, что, по-твоему, он не мог бы развиться помимо тебя? Неужели ты думаешь, что я самостоятельно не пробил бы себе дороги, не вознесся бы на настоящую высоту? Загляни в мои произведения — в них ты найдешь ответ. Рано или поздно я вышел бы на этот путь, а то обстоятельство, что я пошел с тобой, стало роковым для меня, из-за него порвана связь между мной и родиной. Я делал то, чего должен был избегать и как человек, и как художник. Ты целые годы держала меня в водовороте жизни, не дававшем мне ни отдыха, ни истинного счастья, ибо сознавала, что пробуждение положит конец твоим чарам. Оттянуть его ты могла, но помешать ему — никогда… Пробуждение пришло… может быть, поздно, но пришло.
Беатриче оперлась о мраморный камин, возле которого стояла; она вся дрожала, как в лихорадке; эта минута убедительно доказывала ей то, что она уже давно предчувствовала: ее власти пришел конец.
— И кто же, по-твоему, станет жертвой этого «пробуждения»? — глухо спросила она. — Берегись, Ринальдо! Ты покинул свою жену, и она терпеливо перенесла это… Я не перенесу! Беатриче Бьянкона не приносит себя в жертву.
— Нет, она предпочитает приносить в жертву других. — Рейнгольд подошел к артистке и пристально посмотрел ей в глаза. — Ты обнажишь кинжал… не правда ли, Беатриче? На меня ли он падет или на тебя, не все ли равно, кто утолит твою месть. И если я вырву из твоих рук оружие и с покаянием вернусь к тебе, ты снова откроешь мне свои объятия… Ты совершенно права: Элеонора перенесла разрыв терпеливее; она ни словом, ни упреком не удерживала меня, она подавила в глубине своей души мучительный стон. Я не слышал ни звука, но с той минуты, как я покинул ее, меня не стало для нее, и возврат был невозможен. И теперь, когда я пришел к ней во всем блеске своей славы и успеха, когда я мог положить к ее ногам и лавры, и золото, и почести, и самого себя, — все было напрасно: она не простила меня.
Он остановился, как бы испугавшись, что сказал слишком много. Беатриче не возразила ни слова, с ее губ не сорвалось ни звука, но ее мрачный, грозный взгляд был красноречивее всяких слов; однако на этот раз Рейнгольд не понял его или не хотел понять.
— Ты видишь, тот разрыв непоправим, — продолжал он уже более спокойно. — Повторяю, с этой стороны тебе нечего опасаться. Не я, а ты виновата в этой сцене. Не следует вызывать призраки прошлого, в особенности нам. Оставь их в покое!
С этими словами Рейнгольд прошел в соседнюю гостиную и углубился в ноты, лежавшие на рояле, или сделал вид, что углубился в них, желая избегнуть дальнейшего разговора.
«Оставь их в покое!» — слова были произнесены спокойным, мрачным тоном, и все-таки в них звучала насмешка. Если он сам был не в состоянии отогнать призраки прошлого; как он мог требовать этого от женщины, которой они угрожали, угрожали самому дорогому для нее — ее любви? Как мог он требовать этого от той, кто, несмотря на все, что произошло между ними в течение последнего года, была привязана к нему всеми силами своей души, от женщины, страстная натура которой не знала пределов ни в любви, ни в ненависти? Кто увидел бы в ту минуту Беатриче, кто заметил бы, как она медленно выпрямилась и посмотрела вслед Рейнгольду, тот понял бы, что она не оставит его в покое и не успокоится сама и что Рейнгольду следовало бы подумать о том, что, оскорбляя ее, он подвергал опасности ее мести не только себя. Он слишком ясно выдал, каким путем она может смертельно поразить его. Зловещий огонь во взоре Беатриче угрожал не ему, но тем, кого он не мог защитить, поскольку ему отказали в его правах, — его жене и его ребенку.
