– Ничего с ними не сговоришь, ничего не поделаешь, словно горох сыпешь об стену.
– Так как же быть-то?
– Как хотите, так и делайте!
– Ну и ладно, пусть не гневаются, коли им попадет… – грозили, расходясь, казаки.
Что-то страшное творилось в этот день: казаки ходили друг к другу из одного дома в другой, о чем-то совещались, и эти совещания носили зловещий характер.
К вечеру оживление еще более возросло, но едва стемнело, как Сибирь приняла свой обычный вид, на улицах была мертвая тишина, все, казалось, заснуло мертвым сном, но это только казалось так; прошло не более двух часов, как снова началось по улицам движение. В нескольких дворах поотворялись ворота, и из них выехали подводы с казаками, к которым присоединилось несколько стрельцов.
Все направились к домам, занимаемым боярами; стрельцы, прибывшие с казаками, подошли к своим товарищам, стерегшим боярские дома, пошептались с ними, и ворота вскоре распахнулись. Подводы с казаками въехали в них и прямо направились к амбарам, переполненным боярским добром и хлебом. Началась спешная работа, десятки людей таскали на себе мешки с хлебом, целые вороха мехов. Через час работа была окончена, и переполненные возы двинулись в обратный путь.
Часа за два до рассвета все окончилось, дележка боярского добра произведена была по чести, никто не мог пожаловаться на обдел.
Утром бояре подняли тревогу. Они бросились к атаману с жалобой, что они кругом обворованы, что у них ничего не осталось и им придется теперь умирать с голоду.
– Этого и нужно было ожидать, – отвечал спокойно атаман.
Казаки и стрельцы между тем ликовали, но ликовали до тех пор, пока не кончились боярские припасы, после этого наступил настоящий голод, появились болезни, люди начали умирать. Болховитинов тоже заболел и умер. Но эти беды были еще не так велики. Наступала беда пострашнее.
Похоронив Болховитинова, уныло возвращались домой Никифоров и Тимофеев.
– Чудно, право, – заговорил первый Тимофеев.
– Что такое? – откликнулся боярин.
– Да вот я думаю о беде-то нашей. Ермак Тимофеевич словно счастье с собой унес, как только убили его, так беда за бедой и повалились на нас. Ведь по скольку дней не едим мы, на людей стали не похожи, люди мрут как мухи, того и гляди, что вся Сибирь вымрет, тогда приходи Кучумка и садись опять на свое царство спокойно.
Никифоров ни слова не отвечал на это, он, казалось, обдумывал что-то.
– Нет, – наконец заговорил он, – не Ермак унес с собой счастье, а сами мы виноваты в беде, правду ты тогда молвил, что напрасно мы разогнали инородцев.
– Ну, это дело прошлое, его не поправишь!
– Как-никак, а поправлять надо!
– Да что же ты тут придумаешь?
– Ведь все равно где ни помирать, только грешно сидеть, ничего не делая, на месте да ждать смерти, за это и Бог не помилует. А по-моему, так: сидеть да глядеть, как люди мрут, негоже, а там, гляди, Кучум нагрянет, ведь он не помилует, всех передушит, а драться с ним… сам видишь, на что мы годимся, да и народу у нас более чем уполовинилось, куда уж нам.
– Пока Кучум соберется, бог даст, до этого и подмога придет, шутка ли – скоро год будет, как Ермак Тимофеевич посылал гонца к царю просить подмоги.
– А подмога придет, что ж ты думаешь, легче будет?
– Еще бы, тогда и Кучумка не страшен.
– Ты подумай одно, если нам теперь нечего есть, так что ж мы будем делать, когда еще тысяча человек нагрянет?
– Это-то правда, да ты скажи, что надумал?
– Надумал я вот что: бросить Сибирь да идти назад на Русь.
– Это никак невозможно, что тогда царь скажет, да и Ермак Тимофеевич в могиле перевернется, сколько терпели, сколько товарищей наших здесь легло, а мы начатое дело бросим, нет, этого никак нельзя.
– А нельзя, так придумай что другое, получше.
Снова наступило молчание. Тимофеев думал, как бы выпутаться из беды, наконец лицо его просветлело.
– Придумал, боярин, – проговорил он весело.
– Что такое?
– Бросить Сибири нам нельзя.
– Уж говорили об этом.
– И помирать с голоду никак невозможно.
– Да, не хочется.
– Значит, нужно корму достать!
– Извини, атаман, ты словно ребенок малый, толкуешь десять раз об одном и том же… Вот ты и придумай, где корму достать. – Никифоров с досадой только махнул рукой.
– То-то и дело, что придумал. Коли народцы эти самые здешние не хотят к нам идти с кормом, так мы сами к ним пойдем, не дадут добром – возьмем силою!
– Что же, попытать можно.
– Вот я нынче же это и попытаю!
Действительно, Тимофеев захватил с собой человек пятьдесят казаков и около полудня уже покинул город.
Никифоров хотя и остался доволен замыслом атамана, однако не без досады смотрел на его отъезд с таким числом людей.
– И зачем он забрал с собой столько народу, – говорил он, – что здесь у меня осталось, дай бог, чтоб сотня набралась, да и те словно мухи дохлые бродят. Упаси боже, татарва нагрянет, а этого только и жди, что я тогда буду делать… Нет, он там как хочет, а я подожду денька три, если не вернется, так брошу эту проклятую Сибирь да в Москву двинусь, авось царь за это головы не снимет. Порасскажу ему, что здесь за царство такое благодатное.
