– Теперь, брат, об этом говорить нечего, попутал грех, в другой раз будем осторожнее, а теперь нам подумать нужно, как бы делу помочь. Со своим народом мы ничего не поделаем. Не кликнуть ли нам опять казаков с Дона аль Волги?
– Ох, боязно, брат, и Ермак-то у нас когда жил, так у меня душа не на месте была, того и гляди, проведает царь – беда будет.
– Какая такая беда? Выговорит, да и только.
– А как он в Москву вызовет, да в какую минуту на его грозные глаза попадешь! Ведь за ослушание он и голову велит снять.
– Уж и голову! Ведь мы его же землю оберегаем.
– Нет, брат Григорий, об этом деле нужно покрепче подумать…
Прошло несколько дней. Строгановы все думали, как бы получше устроить дело, но так ничего и не придумали.
– Знаешь, что надо, по-моему, сделать? – заговорил однажды Дементий.
– Аль придумал что?
– Кажись, придумал. Сам знаешь, царь всегда к нам был милостив: что ни просили мы, ни в чем отказа не было.
– Ну что ж из этого?
– А то, что пошлем-ка мы челобитную ему. Расскажем все: так, мол, и так, выручи, государь, пришли на защиту нам своих стрельцов, у нас у самих силушки не хватает.
Григорий с сомнением покачал головой:
– Будет ли прок-то?
– Что ж, попытка не шутка, спрос не беда!
– Так-то оно так, только если царь и смилуется, когда это будет? Ведь месяца два или три пройдет, не меньше!
– Что же делать-то? Если и вольницу кликнуть, нешто она раньше явится?
– А пока-то что делать?
– Бог милостив, как-нибудь промаемся.
Посылая челобитную, наказали братья гонцу в дороге не мешкать, а без устали ехать день и ночь…
Долгим показалось братьям время в ожидании возвращения посланного ими в Москву гонца. Медленно тянулись дни один за другим; в степи, где жили Строгановы, зима – самое тяжелое, скучное время. Прошло месяца полтора со дня отъезда гонца.
– По моему расчету, как мы наказывали Данилычу, ему уж дома пора быть, – говорил Григорий Григорьевич, нетерпеливо ходя по светелке.
– А господь с ним, пусть бы он хоть неделю лишнюю проездил, только бы с добрыми вестями возвратился назад.
– Ох, я уж и не знаю, чует мое ретивое что-то недоброе!
– Что загадывать раньше времени? Придет время – увидим.
Но ждать им пришлось еще немало – целых три недели. Наконец посланный, Данилыч, явился.
Войдя в комнату, он отвесил низкий поклон Строгановым.
– Шлет вам поклон и бьет челом Борис Федорович Годунов, – были его первые слова к братьям.
– Спасибо ему за память, – промолвил Дементий Григорьевич и тут же торопливо добавил: – Ну, как дела, все ли сделал, что нужно?
– Сделать-то сделал все, только не знаю, чем все дело кончилось! – отвечал тот.
– Как не знаешь? – удивились братья.
– Да так, призвал это меня Годунов, приказал вам челом бить и сказал, что с ответной грамотой на челобитную вслед за мной гонец будет послан.
– Что же это значит? Отчего же не с тобой ответ прислал?
– А господь его ведает! И так жил в слободе три целых недели, ответа дожидаючись, нагляделся на все там, думал, что живым не вернусь.
Братья с недоумением переглянулись между собою.
– Ты, Данилыч, что-то нескладное городишь! – проговорил Григорий Григорьевич.
– На что уж нескладней, хуже и быть не может!
Братья решительно не понимали его речей.
– Да ты о чем это? Толкуй о деле, про какую слободу поешь, разве тебя в слободу посылали? Ты в Москву ездил.
– Мало ль что в Москву! – отвечал Данилыч. – Да не все по-нашему делается! Царь-от в Москве и не живет, а в слободе.
– В какой слободе?
– Известно, в Александровской! И что только там делается, не приведи бог!
– Да что же делается-то, говори толком! – заговорили оба брата разом.
– Бросил Иван Васильевич Москву, туда и не заглядывает, переехал на житье в Александровскую слободу, а в этой слободе несколько виселиц поставлено да срубов, так на срубах постоянно секиры и лежат; ни виселицы, ни срубы не разбираются, а так и стоят постоянно.
– Зачем же это?
– Измену царь захотел изводить, бояр всех перевести; ноне боярин жив, а к вечеру и похоронят его!
Строгановы в ужасе молча слушали.
– Опричнину какую-то завел. Такая вольница, что не приведи бог, все стоном стоит от них, никому житья нет; дом спалят, жену молодую увезут, а нет такой – дочку, им все едино, – продолжал повествовать Данилыч. – Боярам то и дело на плахе головы секут, а нет, так в опале держат, ну людишкам их и беда. Как только боярин попал в опалу, так сейчас это самая опричнина налетит на его деревни и разнесет их по бревнышкам, скот и баб угонит, а мужиков, кои не успели бежать, перебьет.
Наступило молчание.
– Да что ж это за опричнина такая, ведь это хуже станичников! – заговорил наконец Григорий.
– И впрямь хуже, а что за люди, и сказать не умею, носят только они с собою метлу с песьей головой.
– Это зачем же?
– Не знаю, спрашивал я у добрых людей, да все разно говорили, так толку никакого и не добился.
– Не верится даже!
– Что уж тут! Прожил я, говорю, три недели, так столько страху натерпелся, того навидался, что за всю жизнь не увидишь.
– Челобитную-то как отдал?
– Да спасибо Борису Федоровичу Годунову, как бы не он, так ничего бы и не сделал я.
– Как так?
