Госпоже Чжан очень не хотелось брать на себя ответственность, а у сына не было ни малейшего желания вступать в дипломатические переговоры с отцом.
– Ты же с ним в дружбе! Поговори. – Сын вдруг обнаружил, что мать с отцом в дружбе, и улыбнулся.
– Ах ты паршивец! С кем же мне еще водить дружбу, как не с ним? С кем?… – Мать недоговорила и рассмеялась.
А сын снова продемонстрировал зубы, потом подумал: мать наверняка замолвит за него словечко, и решил одарить ее еще более щедрой улыбкой. Широко раскрыв рот, он вдохнул воздух, пропитанный запахом соевого молока.
Вечером сын с отцом встретились. Тяньчжэнь курил и молчал. Чжан Дагэ тоже курил и молчал. Сын наблюдал за тем, как поднимается вверх дым, а отец, скосив глаза, смотрел на трубку. Прошло много времени, прежде чем Чжан Дагэ пришел к мысли, что созерцание трубки – дело бесполезное, и обратился к сыну с вопросом:
– Сколько еще тебе учиться, Тяньчжэнь?
– Самое большее год, – ответил Тяньчжэнь, хотя понятия не имел о том, когда наступит конец его ученью.
– А после окончания что думаешь делать?
– Лучше всего продолжить образование за границей. – Тяньчжэнь поправил складку на брюках.
– Гм… – только и произнес Чжан Дагэ, снова уставившись на трубку. – Что же ты собираешься там изучать? – спросил он после долгого молчания.
– Пока не знаю. Вообще мне хотелось бы заняться музыкой.
– А сколько можно заработать музыкой?
– Трудно сказать. Среди людей искусства есть и бедные и богатые.
«Трудно сказать» – этих слов Чжан Дагэ очень не любил, но спорить с сыном не стал, только сказал после длительной паузы:
– По-моему, лучше пойти по финансовой части.
– Можно и по финансовой. Итак, решено, ты отправляешь меня за границу?
– Этого я не сказал! А сколько стоит учение за границей?
– Пожалуй, не больше двух-трех тысяч юаней в год. – Тяньчжэнь назвал приблизительную сумму. Его приятель, кажется, тратил в Париже шесть тысяч в год, но он содержал трех француженок, а на одну и трех тысяч хватит.
Чжан Дагэ не знал, что и сказать. Три тысячи в год!
Наивный малый, лучше не говорить об этом.
Но Тяньчжэнь знал, что делает. Пока он представил отцу проект, но со временем наверняка добьется его осуществления. Не так-то легко выпотрошить «Старого буржуя».
– А хороши нарциссы! Сам их вырастил? – Это был первый шаг к осуществлению мечты. Тяньчжэнь знал слабость старика и решил ею воспользоваться.
– Не так уж они хороши, – с плохо скрываемой досадой сказал «Старый буржуй», перевел взгляд с трубки на сына и подошел к цветам. – Не так уж и хороши! Прошлогодние – низенькие, а в этом году – вон какие вымахали: в комнате жарко.
– А гиацинтов ты не сажал? – Тяньчжэню было смешно, что он ведет такой разговор.
– Они растут очень медленно, зацветают только в начале второй луны. И потом, в нынешнем году они слишком дороги – одна луковица стоит четыре мао и пять фэней. Дороги! Зато хороши! Что стебли, что корни, такие длинные! Мне кто-то сказал, что, когда гиацинты отцветают, их нужно вешать в тени в сухом месте луковицами вниз, тогда зимой они снова зацветут. Странно, как это они могут цвести в таком виде, – он перевернул трубку, – но в этом определенно есть какой-то смысл. – И Чжан Дагэ принял глубокомысленный вид.
– Если бы и детей растить, подвесив вверх тормашками, они наверняка стали бы большими чиновниками. – Тяньчжэню понравилась собственная острота, но ему казалось, что он слишком любезен с отцом.
«А Тяньчжэнь, оказывается, не лишен остроумия», – подумал Чжан Дагэ и расхохотался.
Мать, услышав смех, вошла и удивленно уставилась на них.
– Ты слышишь? Я сказал, что гиацинты, если их повесить вверх тормашками, могут снова зацвести, а Тяньчжэнь сказал, что, если вверх тормашками растить детей, из них могут получиться высокие чиновники! – И он снова залился смехом.
Мать смеялась так оглушительно, что даже пыль с потолка полетела.
– Надо обмахнуть пыль, вон ее сколько! В доме царило веселье.
Перед сном отец сказал:
– Тяньчжэнь хочет ехать за границу. Это неплохо. Но три тысячи в год! Каков аппетит! – Он зевнул. – Ничего, как-нибудь вытянем.
– Ему нужен выходной костюм, – мать тоже зевнула, – он с женихом поедет за невестой. Сто юаней.
– Сто?
И супруги умолкли.
Возвратился Сяо Чжао. Лао Ли чувствовал, что недалек час расплаты. Но ему было весело. Посмотрим, что станет делать Сяо Чжао и как поведет себя жена. Он жил словно в тумане, ожидая солнечных лучей или, на худой конец, урагана, который развеет туман. Посмотрим, что выкинет Сяо Чжао.
