Так что киваю и достаю из папки почти полностью заполненный сопроводительный лист, который надо передать в больницу вместе с поступившим пациентом — его потом подошьют к истории болезни.
— Отдай, пожалуйста, — Иван Петрович кивает на стойку и торопливо возвращается к Прапору, который решил чему-то повозмущаться.
— Возьмите, — краем глаза следя за ними, передаю бумагу медсестре за столом.
— Тут у вас подписи не хватает, — та, тоже занятая какими-то бумагами, пододвигает мне лист обратно.
Автоматически расписываюсь как привыкла, указываю свою фамилию и инициалы и встаю.
— Передала? Молодец, идём, — кивает мне Иван Петрович, двигаясь в сторону выхода. — И лучше бы нам поторопиться, потому что сегодня, оказывается…
— Какого чёрта? — раздаётся за нашими спинами низкий голос, от которого я вздрагиваю. — Кто мне сюда Прапора притащил?! Где сопроводиловка?
— Не успели… — выдыхает Иван Петрович.
— Кого тут… — начинает мужчина, в чью сторону я боюсь обернуться.
Только, зажмурившись, умоляю про себя: Господи, ну только бы не он! Пожалуйста, ну что тебе стоит! Но молитва не помогает.
— Да ладно, — слышу недоверчивое. — Добрая? Добрая А. С.? Агния?
Поворачиваюсь и смотрю на ночной кошмар всех моих лет учёбы и интернатуры.
Он почти не изменился. Только как будто стал ещё чуть выше, массивнее и шире в плечах. И такой же брутальный красавец, как был… сволочь такая!
— Агния? — повторяет, словно не веря своим глазам.
— Даниил Антонович, — киваю сухо. — Какие-то вопросы по пациенту?
— А я тебе скажу, какие вопросы, ягнёночек, — он расплывается в язвительной улыбке, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не запустить в него своей папкой, как не раз делала в университете.
— Меня зовут Агния Станиславна, — поправляю холодно. — Наше с вами знакомство не даёт вам права фамильярничать. Так что там по поводу вопросов?
— Ах, да! Повторю — какого хрена вы мне сюда притащили Прапора? — мужчина прищуривается, оглядывается на уже расположившегося со всеми удобствами на кушетке бомжа.
— По инструкции, — начинаю заунывным тоном, — пациента, имеющего в анамнезе поверхностную черепно-мозговую травму неуточнённой локализации, код МКБ эс ноль девять точка девять, необходимо доставить в нейрохирургическое отделение с целью уточнения и постановки диагноза, а также дальнейшего лечения в условиях стационара или амбулаторно, на усмотрение…
Набираю воздуха в грудь — тираду выдавала на одном дыхании, но Игнатьев, закатив глаза, перебивает:
— Так, хватит придуриваться! Инструкции я и сам знаю, не хуже тебя! — посылает мне многозначительный взгляд и оборачивается к Прапору. — Друг мой любезный, какого… лысого хрена, а?! Знаю я твои неуточнённые травмы, что на этот раз, шишка или синяк?
— Да ладно тебе, начальник, — начинает юлить бомж. — Чего тебе, тарелки каши мне на завтрак жалко, что ли?
— Дело не в каше!
Пока они переругиваются, я, кивнув Ивану Петровичу и получив в ответ такой же кивок, осторожненько проскальзываю мимо и тороплюсь на улицу. К машине, скорей, уехать отсюда.
Как же. Так мне и дали. А потом догнали и дали ещё раз.
— Ну и куда мы так спешим? — Игнатьев перехватывает меня у самого выхода.
— Что тебе надо? Я на работе, — отвечаю почти грубо.
Вот серьёзно, он — последний человек, с которым я хотела бы так столкнуться. В форме врача скорой, привёзшей в его отделение бомжа, который, судя по запаху, не мылся не меньше месяца. Тот самый закон подлости, по которому ты встречаешь бывшего в смокинге, выходящего из крутой тачки, когда сама с гулькой на голове, в куртке, хранимой на балконе на случай ядерной войны, и в тапках, страшных, как твоя жизнь, идёшь выбрасывать мусор к баку.
Не то чтобы Игнатьев был моим бывшим… Скажем так, неслучившимся бывшим. И слава Гиппократу, что неслучившимся!
— Агния, что ты делаешь на скорой? — Даниил смотрит на меня внимательно, и я даже не нахожу привычной язвительности в его глазах.
— Это моё дело. А твоё дело — искать у Прапора шишку на голове, — отмахиваюсь и выхожу на воздух.
— Да ладно тебе, ягнёночек!
О, а вот этот тон я узнаю. Сколько крови мне попортили эти насмехающиеся нотки. Вроде ничего такого он и не говорил, но всё время создавалось впечатление, что он надо мной издевается.
Сжав зубы, не реагирую на «ягнёночка» и целеустремлённо иду вперёд. Он меня ещё и «барашкой» регулярно раньше называл. Хорошо хоть, не овцой. Хотя не исключаю, что среди своих мог и так говорить.
— Агния Станиславна, вызов у нас, поторопись, — высунувшись из машины, говорит Иван Петрович.
Как вовремя, дай бог здоровья нашему следующему пациенту! Влетаю в машину, оставляя Игнатьева снаружи, и водитель заводит двигатель.
На подстанцию мы приезжаем уже почти к окончанию суточного дежурства. Я на негнущихся ногах вылезаю из салона — последний вызов оказался непростым чисто с психологической точки зрения, к мужчине на последней стадии рака, которому уже практически не помогают обезболивающие.
— Идём, Агния Станиславна, — хлопает меня по плечу Иван Петрович. — Ничего, ничего, новый день, за ним другой, привыкнешь.
