Потом его губы коснулись моего лба — медленно, горячо, так, будто он этим поцелуем хотел стереть всю боль, все швы, всю реанимацию, весь страх, который проживал в коридоре, жуя молчание.
— Спасибо, — прошептал он. — За то, что осталась. За то, что подарила нам её.
Его голос сорвался на последнем слове, и я увидела, как дрожит его челюсть. Горин, мой Горин — тот, кто держал тюрьму, кто не гнулся под угрозами, кто выносил на себе мой ад и свою вину — сейчас дрожал. Из-за неё. Из-за нас.
Он встал. Осторожно взял её — нашу девочку — на руки. И в этот момент я увидела: он отец. Не просто мужчина рядом. А тот, кто уже навсегда вписан в её дыхание.
Она тянулась к нему, едва ощутимо, как росток к свету. А он держал, как сокровище, забыв, что в нём когда-то была тьма. Он не плакал. Но всё его тело было благодарностью. Живой, невыносимо осязаемой.
Потом подошли дети. Славик. Настя. Илья. Кто-то нерешительно. Кто-то уверенно. И он — Владимир — развернулся, одной рукой всё ещё держа нашу дочь, другой — обнял их всех. Троих. Разных. Сложных. Родных.
И в ту секунду, когда они все прижались к нему, и ко мне, когда мы слились в этом странном, неидеальном, но настоящем сплетении людей, связанных не кровью, а выбором — я поняла. Я больше не разрушена.
Не покалечена.
Не в режиме ожидания.
Я — целая.
Со шрамами. С морщинами. С прошлым, которое больше не режет.
С детьми, которых люблю. С мужчиной, которого выбрала.
С новой жизнью — спящей у меня на груди.
Я не выжила.
Я воскресла.
Конец