Но истинный Бог угрожает им в глубине их совести вечностью мучений, чтобы наказать их за крайнюю неблагодарность, и, не желая тем не менее оставить своего идолопоклонства, они стараются выполнить наружно какие-нибудь добрые дела: они постятся, как и другие, творят милостыню, читают молитвы. Некоторое время они продолжают подобные упражнения, но эти упражнения тяжелы для тех, у кого нет любви к ближнему, и потому они по большей части оставляют их и хватаются за известные мелкие обряды или легкие дела благочестия, которые, согласуясь с себялюбием, неизбежно, но незаметным образом ниспровергают всю мораль Иисуса Христа. Они верные, пылкие и ревностные защитники этих человеческих преданий и считают их, доверяя мнению малопросвещенных людей, очень полезными и, благодаря идее вечности, пугающей их, представляют их себе постоянно как безусловно необходимые для их спасения.
Не таковы праведники. Они внимают, как и нечестивые, угрозам своего Господа, но неясный и громкий голос их страстей не препятствует им слышать Его советы. Ложное знание человеческих преданий не ослепляет их до такой степени, чтобы они не видели света истины. Они полагают свое доверие в обетованиях Иисуса Христа и следуют Его заповедям, ибо они знают, что людские обещания так же тщетны, как и их советы. Однако, можно сказать, что страх, порождаемый в их духе идеею вечности, иногда так сильно потрясает их воображение, что они не осмеливаются совершенно осудить эти человеческие предания и часто одобряют их своим примером, потому что они имеют некоторый вид мудрости в их суеверии и ложном смирении, как те фарисейские предания, о которых говорит святой Павел.1
Но что особенно заслуживает здесь внимания и не столько относится к извращению нравов, сколько к извращению разума, — это то, что страх, о котором мы сейчас говорили, довольно часто распространяет как веру, так и рвение тех, кем овладел он, на вещи ложные или недостойные святости нашей религии. Многие люди верят, и верят твердо и упорно, что земля неподвижна в центре вселенной, что животные чувствуют настоящие страдания, что чувственные свойства находятся в предметах, что есть реальные формы или акциденции, отличные от материи, и множеству подобных ложных или недостоверных мнений, потому что они вообразили, что отрицать их — значит идти против веры. Они испуганы выражениями Священного Писания, которое говорит, чтобы быть понятым, а следовательно, пользуется обычным способом говорить, не имея намерения учить нас физике. Они верят не только тому, чему
1 К Кол.1, II, 8, 22, 23.
хочет Святой Дух научить нас, но также всем воззрениям иудеев. Они не видят, что Иисус Навин, например, говорил перед своими солдатами так, как говорили бы перед толпою сами Коперник, Галилей и Декарт, если бы даже он и разделял мнение этих последних философов, он не повелел бы остановиться земле, потому что его слова были бы непонятны его войску и не заставили бы его увидеть чудо, сотворенное Богом для своего народа. И люди, которые думают, что солнце неподвижно, не говорят ли своим слугам, друзьям и даже тем, кто разделяет их мнения, что солнце восходит или заходит? приходит ли им в голову говорить иначе, чем все остальные, в то время когда они не имеют главною целью философствование? Знал ли Иисус Навин в совершенстве астрономию? или если он знал ее, то знали ли ее его солдаты? или если даже и он, и его солдаты знали астрономию, то можно ли сказать, что они намеревались философствовать в то время, когда думали только о сражении? Итак, Иисус Навин должен был говорить так, как он говорил, хотя бы даже и он, и его солдаты думали так же, как думают в настоящее время самые знающие астрономы. Тем не менее слова этого великого полководца: «Стань солнце над Гаваоном», — и сказанное затем, что солнце остановилось по его приказанию, убеждают многих людей, что мнение о движении земли — мнение не только опасное, но даже безусловно еретическое и недоказуемое. Они слышали, что некоторые благочестивые люди, справедливо заслуживающие большого уважения и почитания, осуждают это мнение, они смутно знают отчасти, что случилось из-за этого с одним ученым астрономом нашего века, и это им кажется достаточным, чтобы упорно верить, что вера простирается и на это воззрение. Известное смутное чувство, возбужденное и поддерживаемое побуждением страха, которого они даже почти не замечают, заставляет их относиться с недоверием к тем, кто следует рассудку в этих вещах, подлежащих только рассудку. Они смотрят на них как на еретиков, слушают их лишь с некоторою тревогою и некоторым трудом, и их тайные страхи порождают в их разуме то же почтение и подчинение этим воззрениям и многим другим мнениям чистой философии как истинам, составляющим предмет веры.
