Эта страсть прямо противоположна любви, но не бывает никогда без любви, она вполне противоположна любви, ибо она разделяет, а любовь соединяет, она имеет пределом своим не сущее, а любовь всегда имеет объектом бытие, она противится природному движению или делает его бесполезным, любовь же отдается ему и делает его победоносным. Но она всегда нераздельна от любви, ибо если рассматривать зло, которое есть ее объект, в смысле лишения блага, тогда избегать зло — значит избегать лишения блага, т. е. стремиться ко благу, так что отвращение к лишению блага есть любовь ко благу. Но если рассматривать зло как страдание, тогда отвращение к страданию не есть отвращение к лишению удовольствия, потому что страдание такое же реальное чувство, как удовольствие, и, следовательно, не есть лишение его, но отвращение к страданию будет отвращением к некоторому внутреннему бедствию, а следовательно, нельзя иметь этого отвращения, не любя себя, наконец, зло можно рассматривать как причину нашего страдания или как то, что лишает нас блага, и тогда отвращение зависит от любви к самим себе или от любви к какой-нибудь вещи, с которой мы желаем быть связанными. Следовательно, любовь и отвращение — это две первоначальные страсти, противоположные одна другой, но любовь есть первая, главная и наиболее универсальная.
Часто в морали различают добродетели или виды любви к ближнему по предметам, но это запутывает истинную идею, какую должно иметь о добродетели, она зависит, главным образом, от цели, которую мы ставим себе, вследствие того мы не поступим подобным образом со страстями, мы не будем различать их здесь по предметам, так как один предмет иногда может вызвать все страсти и десять тысяч предметов могут вызывать одну и ту же страсть, ибо, хотя предметы разнятся между собою, они не всегда разнятся по отношению к нам и не вызывают в нас различные страсти. Обещанный жезл маршала Франции разнится от обещанного епископского посоха, однако оба эти знака отличия вызывают в людях честолюбивых приблизительно одну и ту же страсть, потому что они вызывают в разуме одну и ту же идею блага, но жезл маршала Франции — обещанный, данный, обладаемый, отнятый — вызывает совершенно различные страсти, так как вызывает в разуме различные идеи блага.
Итак, не следует увеличивать числа страстей, сообразно различным предметам, вызывающим их. Нужно допускать лишь столько страстей, сколько его побочных идей, сопровождающих главную идею блага или зла и изменяющих ее значительно по отношению к нам, ибо общая идея блага, или ощущение удовольствия, составляющего благо для того, кто его испытывает, волнуя душу и жизненные духи, вызывает общую страсть любви, а побочные идеи этого блага определяют общее волнение души и течение жизненных духов особым образом, таким, который приводит и дух, и тело в состояние, в каком они должны быть по отношению к созерцаемому благу, и вызывают, следовательно, все частные страсти.
Итак, общая любовь ко благу вызывает неопределенную любовь, которая есть лишь следствие себялюбия или врожденного желания быть счастливым.
Идея блага, которым мы обладаем, вызывает любовь к радости.
Идея блага, которым мы не обладаем, но надеемся обладать, т. е. которым, как мы думаем, мы можем обладать, вызывает любовь к желанию.
Наконец, идея блага, которым мы не обладаем и не надеемся обладать, или — что то же самое — идея блага, которым мы не надеемся обладать, не утратив некоторого иного блага, или идея блага, которого мы не можем сохранить, обладая им, вызывает любовь к грусти. Вот три простые, или первичные, страсти, имеющие объектом благо, ибо надежда, вызывающая радость, есть не эмоция души, а просто суждение.
Но нужно заметить, что люди не ограничивают своего существа самими собою, они распространяют его на все вещи и на всех лиц, с которыми, как им кажется, выгодно соединиться. Поэтому следует предположить, что они некоторым образом обладают благом, когда этим благом пользуются друзья их, хотя сами они не обладают им непосредственно. Следовательно, когда я говорю, что обладание благом вызывает радость, я понимаю под этим не только обладание или единение непосредственное, но и всякое другое, ибо мы естественно чувствуем радость, если те, кого мы любим, имеют в чем-либо удачу.
Зло, как я уже сказал, можно рассматривать в трояком смысле: или как лишение блага, или как страдание, или, наконец, как нечто, что причиняет лишение блага или вызывает страдание.
Взятое в первом смысле, идея зла есть то же, что идея блага, которым мы не обладаем, и потому, очевидно, эта идея вызывает грусть или желание, или даже радость, ибо радость возникает всегда, когда мы чувствуем, что избавились от лишения блага, т. е. когда обладаем благом. Следовательно, страсти, относящиеся ко злу, взятому в этом смысле, те же самые, что страсти, относящиеся ко благу, потому что на самом деле они также имеют своим объектом благо.
