Но цель большинства комментаторов вовсе не разъяснение писателей и не исследование истины, их цель — выказав свою ученость, слепо защищать даже недостатки тех, кого они комментируют. Они так многословят не для того, чтобы их поняли и поняли комментируемого ими писателя, но для того, чтобы удивлялись ему и им самим вместе с ним. Если бы комментатор, о котором мы говорили, не наполнил свою книгу греческими выдержками, именами писателей малоизвестных и тому подобными довольно бесполезными примечаниями, чтобы усвоить простые понятия, определения, названия и теоремы геометрии, то кто читал бы его книгу? Кто удивлялся бы ей? Кто признал бы автора человеком ученым и умным?
Я не думаю, чтобы после всего сказанного можно было сомневаться в том, что безрассудное чтение писателей развивает в уме предвзятые мнения. А раз только разум находится во власти предвзятых мнений, в нем нет более того, что называется здравым смыслом; он не может судить здраво обо всем, что имеет отношение к предмету его предубеждения; все, что он думает, заражается этим предубеждением, он не может даже заняться предметами, не имею-
199
щими отношения к предмету его предубеждения. Поэтому человеку, пристрастившемуся к Аристотелю, нравится лишь Аристотель; он хочет судить обо всем сообразно с Аристотелем; что противоречит этому философу, ему покажется ложным; на устах его всегда какой-нибудь отрывок из Аристотеля; он будет цитировать его во всевозможных случаях и во всякого рода вопросах, и с целью доказать вещи темные, которых никто не понимает, и с целью доказать вещи весьма очевидные, в которых даже дети не могли бы сомневаться; ибо для него Аристотель то, что разум и очевидность для других.
Точно так же, если человек имеет пристрастие к Эвклиду и геометрии, он захочет свести все, что вы ни скажете ему, к линиям и положениям своего писателя. Он будет говорить вам, лишь сообразуясь со своей наукой; целое будет не больше своих частей потому только, что это сказал Эвклид, и он не постесняется цитировать его, чтобы подтвердить это, как я иногда замечал. Но эта черта чаще встречается у тех ученых, которые пристращаются не к геометрам, но к другим писателям; очень часто в их книгах попадаются большие выдержки на греческом, еврейском и арабском языках, чтобы доказать вещи вполне очевидные.
Все это случается с ними оттого, что отпечатки от предметов их предубеждения, запечатленные в фибрах их мозга, столь глубоки, что они остаются всегда доступными к пользованию, и жизненные духи, постоянно двигаясь по ним, поддерживают их и не позволяют им сгладиться; душа, принужденная всегда мыслить об идеях, связанных с этими отпечатками, становится как бы рабою их; она всегда помрачена и тревожна, даже тогда, когда, зная свое заблуждение, хочет избавиться от него. Таким образом, душе непрестанно грозит опасность впасть во множество заблуждений, если она не будет настороже и не примет непоколебимого решения соблюдать правило, о котором было упомянуто в начале этого сочинения, т. е. соглашаться только с вещами вполне очевидными.
Я не говорю здесь о дурном выборе предметов для занятий, который делают большинство ученых. Об этом должно говорить в учении -о нравственности, хотя данный вопрос также относится к тому. что было сказано о предубеждении. Ибо когда человек бросается очертя голову на чтение книг раввинов и других, написанных на самых неизвестных языках, а следовательно, самых бесполезных;
когда он тратит на это всю жизнь, то, без сомнения, он делает это в силу предвзятого мнения и в мнимой надежде стать ученым, хотя, конечно, никогда этим путем он не в состоянии приобрести никакого истинного знания. Но так как это стремление к бесполезному чтению не столько вводит людей в заблуждение, сколько заставляет терять время и преисполняет их глупым тщеславием, то здесь мы не будем говорить о тех, кому придет в голову изучать все эти маловажные или бесполезные науки, число которых весьма велико и которые изуча-1°тся по большей части с излишнею страстностью.
200
ГЛАВА VII
I. Мы только что показали состояние воображения у ученых, которые всецело поддаются авторитету известных писателей; но есть другие ученые, им вполне противоположные. Последние никогда не почитают писателей, каким бы уважением они ни пользовались среди ученых. Если они некогда их и уважали, то они успели сильно измениться; они теперь сами себя выдают за сочинителей. Им хочется придумать какое-нибудь новое воззрение с целью чрез это приобрести некоторую известность в свете; и, действительно, они убеждаются, что, высказывая что-нибудь до тех пор неизвестное, они никогда не будут иметь недостатка в почитателях.