— Что жрать ты горазд, — необидно улыбнулась повариха. — Значит, и работать хорошо будешь. А там поглядим… Работы в доме оказалось не так уж и много. Слуг и других работников тут хватало, а порядок соблюдался удивительный, о таком Грио и не слыхал. Все, что нужно сделать, делалось немедленно, и никто не отлынивал, не стремился сделать побыстрее да поплоше, лишь бы отстали. Все слуги, кроме Грио, были эллонцами, и оказались они молчаливыми, спорыми на руку, солидными, словно благородные, а каждый второй походил на отставного солдата. Поначалу Грио удивлялся тишине, отсутствию досужей болтовни и лености, богатству обстановки в своей комнатушке, которую делил с младшим конюхом, но вскоре привык. Заправляли в доме Никола, дворецкий герцога Гоэллона, и Магда, старшая повариха. Без ведома этих двоих ничего не случалось. Порядки в герцогском доме были щедрые. Каждый день Грио считался свободным после окончания вечерних сумерек, а еще ему полагался свободный день раз в две седмицы. В веселом доме мэтра Лене о таком и мечтать не приходилось, да и жалованье ему, хоть он и выполнял самую простую работу, положили втрое больше, чем у Лене. Благодетеля же своего Грио видел лишь дважды, мельком. Наследник герцога почти не ночевал дома. Он приезжал и уезжал в окружении гвардейцев и других благородных господ, и, казалось, вовсе не замечал осчастливленного им бывшего однокорытника. Новоиспеченный работник этому не удивлялся, хотя и досадовал, что нет возможности высказать свою благодарность. С этакого огорчения приходилось выражать ее в работе, делать все так, чтобы никто и со злобы придраться не мог. Злобных да придирчивых здесь, правда, не находилось. Никола хоть и был дотошным и строгим, попусту никогда не ругал, а Магда не скупилась ни на похвалу, ни на сладкий кусок.
«В сказку я попал, что ли? — размышлял Грио, прогуливаясь под руку с Денизой. Дела в харчевне, где служила невеста, шли так погано, что хозяин через вечер отпускал ее на все четыре стороны: все едино заняться было нечем. — Вот же, за что мне этакое везение, ведь отродясь и молиться-то забывал, пока не напомнят, и в праздник бедокурил, бывало…» От собственного сытого счастья еще яснее делалось, до чего ж ныне погано в Собре. Заведения закрываются, потому что мясо с мукой все дорожают и дорожают с тех пор, как была отменена королевская цена на зерно — а пока держалась, то все едино ничего купить было нельзя, только втихаря и втридорога. Людишки не то чтобы голодают, как во времена бунта, но плоховато нынче жить. Кто что за годы отложил — то проедать потихоньку начали, не откладывая на завтрашний день. Да и дела творились смутные, необычные, а потому особо тошные. Дня не проходило, чтоб поутру не трещали повсюду о том, что на площади у дворца опять кто-то приклеил бумагу с обидными для нового величества словами или написал их прямо на брусчатке. Наглецов пытались ловить, пойманных после допроса вешали на видных местах, но желающих обругать его малолетнее королевское величество меньше не делалось, хоть король и старался казаться добреньким. Снизил налоги и подати, помиловал в честь коронации многих преступников, назначил полугодовую отсрочку в уплате податей для пострадавших во время хлебного бунта, а действительно ли просивший о ней пострадал, или за компанию с соседом пошел записываться — не проверяли. Поговаривали, что по устному распоряжению короля. Другие говорили — не короля, а нового регента, герцога Скорийского. Еще говорили, что в Мере и Сеории, главных житницах страны, урожай в этом году будет прескверный, ибо слишком уж засушливое выдалось лето. Недавние грозы, слишком обильные, не напоили землю, только превратили ее в низинах в бесплодную грязь. В то, что герцог Скоринг продаст зерно короне по обычной, а не пятикратной от того цене, никто не верил. Скорийцев вообще в столице невзлюбили — в одночасье, даже без видимых поводов. Все, приехавшие с запада в Собру, были вежливы и обходительны, порядков не нарушали, простолюдинов не оскорбляли, платили щедро… в общем, вели себя со всем вежеством — но вот не любили их, и все тут. Считали, что они задурили голову молодому королю и вертят им, как хотят. Вроде бы ничего скверного от того верченья пока не случилось, только налоговые отсрочки да прочие благоволения — ан нет, в доброту коменданта-регента никто не верил. И еще говорили — на всех углах, на всех перекрестках, — что не миновать междоусобной войны между восточными и западными землями…
— Что нынче нового?
— Господин герцог Алларэ изволит быть крайне недоволен, — под внешней почтительностью в голосе Андреаса плескалось тихое веселье, а, значит, повод для недовольства был незначительным и тревожиться не стоило.
