— Что бы со мной ни происходило, это касается только меня, и я справлюсь с этим сам! — отрезал Саннио; благие намерения пошли прахом — и кто просил гостя лезть к нему в душу? Реми выразился вполне внятно: молчи, не подавай виду… — У герцога Алларэ есть для меня поручения?
— Я привез письмо для господина капитана Кадоля, но это было только поводом посетить вас, — Фиор терпеливо улыбнулся.
— Передайте герцогу Алларэ, что все его распоряжения будут выполнены в точности и в срок.
— Я передам. Что мне ему ответить, если он будет о вас спрашивать?
— Что я неукоснительно следую данному им совету!
— Алессандр, вы уверены, что верно поняли этот совет? — господина Ларэ, оказывается, тоже можно было рассердить. Глаза потемнели, как небо перед грозой.
— Вы чудите, как мой брат-принц, но ему-то и пятнадцати еще нет!
— Что опять не так? — Гоэллон неторопливо встал с кресла, расправил манжеты и поднял со стола бокал и поднял его на уровень груди. Вино билось в стенки. — Я говорю — и неугоден, я молчу — я вновь неугоден? Чего изволите желать от меня вы, герцог Алларэ, все прочие? По какому праву, хотел бы я знать?!
— Послушайте меня, Алессандр… Через пять минут Саннио сидел в кресле, красный как рак и мокрый, как мышь. Фиор говорил недолго, но в два десятка фраз он ухитрился уложить отповедь, подобную которой юноша не слышал и от дяди. При этом ни одного обидного слова, ни одной ядовитой колкости не прозвучало.
— Мы носим свое горе, тревоги и боль в себе. Мы служим — своей земле, своему королю, своему сюзерену. Мы несем свою ношу безропотно и гордо, — закончил Ларэ. Слова, уместные в проповеди или книге, в устах королевского бастарда звучали и буднично, и просто, без напыщенной торжественности. Старший брат по крови говорил с младшим…
— Я только не хотел никому досаждать! Не более того… — после долгой паузы прошептал Саннио; до него начало доходить, насколько неприличным и постыдным выглядело все его поведение в последние дни. Позор и для девицы на выданье, а уж для наследника Старшего Рода… — Я дурно себя чувствую в последнее время.
— Вы больны? — встревоженно спросил собеседник.
— Едва ли. Я просто не могу спать…
— Отчего же?
— Мне снятся дурные сны. Мне кажется, что меня кто-то хочет подменить во сне. вытесняет из тела… — раз проговорившись, остановиться было трудно. — Мне снится один и тот же сон, я не могу его запомнить, а ведь всегда запоминаю сны. Темный, тошный… Словно змея обвивает и душит!
— Сколько вы уже не спали?
— Седмицу, наверное. Не помню… Мэтр Беранже сказал, что я совершенно здоров и посоветовал мне пить травы. Это я и сам бы мог сделать. Я знаю все сборы. Но сны не уходят, только проснуться тяжелее.
— Когда это началось?
— В тот день, когда вас ранили. Герцог Алларэ просил меня сделать что-то непонятное. И я будто бы призвал по свою душу всех демонов!
— Собирайтесь, — поднялся гость. — Поедем к герцогу Алларэ.
Через пару часов Саннио, все существо которого упиралось против поездки и тем более против исповеди, сидел в кабинете Реми и, под двумя такими разными, но одинаково пристальными взглядами, рассказывал все заново. Господин Ларэ оказался отменным доносчиком: он не только запомнил каждую фразу, но и повторил все перед алларцем слово в слово.
— Реми, я не знаю, чего вы хотели, но вижу, к чему это привело, — подвел итог бастард. — Извольте что-нибудь с этим сделать. Алларэ молчал долго, очень долго — Саннио даже показалось, что он заснул в кресле. Взгляд был устремлен к холодному камину, но для Реми там, наверное, плясали языки пламени, синие тени играли на белой облицовке, а уголья вспыхивали и гасли, притягивая к себе. По каминной плитке вились виноградные листья, узор, который в этом доме был повсюду. На гербе герцогов Алларэ была ветвь с золотыми цветами и девиз «Радуйся!», но гроздья винограда сгодились бы куда лучше.
— Не знаю, смогу ли, — сказал герцог наконец. Губы едва двигались. — И я должен объяснить, почему. Есть сила, что Бдящие братья зовут волшебной, колдовской… Она позволяет многое. Убеждать и привлекать, подчинять и исцелять.
Нас было трое, владеющих ей. Было… Скоринг знал, что делает, сила узнает силу. А я тогда очень хотел бежать… — Реми осекся, потом продолжил уже ровным голосом. — Большая часть прежних умений мне недоступна. Саннио вспомнил шелковую паутину прикосновений, которой оплетал любого собеседника Реми. Ладонь на запястье, узор, который танцуют пальцы перед глазами во время разговора, блики изумрудов в кольцах… колдовская пляска жестов и касаний, чарующая и завораживающая. Угадал ли он, или Реми имел в виду нечто другое? Как догадаться? И кто третий? Альдинг Литто?
— Что же делать Алессандру? — продолжил Ларэ. — Вы…
