Рвусь из последних сил, стремлюсь утолить свою жажду: близко, близко, до чего же близко, и алчет вся моя суть последнего глотка. Так путник в пустыне тянется к каплям росы, так готов он убить себя в броске к оазису, что видит в мираже — ради влаги, что напитает пересохшее горло. Любого из них достаточно мне, чтобы восстать в полной силе, а дверь, запечатанная, казалось, навсегда, стала не прочнее березовой коры… Ускользает миражом видение, оставляя меня корчиться от жажды.
— Один шаг, брат мой Фреорн. Остался лишь один шаг. Дай мне сделать его, подожди. Океан видения выбрасывает меня на пустой берег. Белый песок от горизонта до горизонта, и вдали вздымаются горы, вечные горы моего замка, ибо сам он — и море, и горы, и каменные стены, и дождь за ними, дождь повсюду, ледяной, обжигающий каплями щеки. Беспечальность, имя-насмешка, сладость, обернувшаяся горечью, замок, чье истинное имя — Преддверье; оболочка, облекающая Триаду, созданную мной, мое единственное прибежище. Чтобы разорвать эту вуаль, словно рубаху на невесте, мне недостает силы. Ласковые руки — нежнее возлюбленной, легче, чем у друга — касаются моего лица, отирают холодные капли. Сладость его касаний страшнее отравы, ибо опять я запутаюсь в паутине лжи, поверю, позволю себя обмануть — и себе обмануться, допущу к себе, в себя его утешение, как уже нахлебался досыта, допьяна, до невозможности сделать вдох, его видений, в которых не отличишь истину от пленительнейшей из иллюзий.
— Веришь ли ты, брат мой, сам все увидев? Лучшие, вернейшие из твоих слуг уже поднимаются к двери. Наготове нож, подставлена чаша. Скоро ты утолишь свою жажду. Верю ли я? Верю ли я лгущему там, где нет места лжи, обманывающему там, где нет обмана? В слиянии разумов, в объединении душ умеющему утаить свои замыслы, в тенях спрятать свет, на свету — тьму…
— Я верю тебе. Ибо сфера силы — в его руках, и нити судеб — на его пальцах, что же еще остается мне?
— Как я рад, госпожа моя, что вы нашли для меня час именно сегодня, — герцог Скоринг с поклоном поцеловал протянутые ему руки. — Не буду утруждать вас просьбой выйти в сад, жара нынче превзошла себя…
— Я люблю тепло, — улыбнулась Кларисса. — Давайте выйдем в сад. Нет-нет, через переходы слишком долго, а сад — вот он! Хозяину не нужно было объяснять дважды — он поднял деревянную створу окна, первым переступил через невысокий подоконник, потом перегнулся внутрь комнаты и, приподняв Клариссу за талию, перенес наружу.
— Вы авантюристка, госпожа моя… К счастью, нас никто не увидит.
— Я авантюристка, — кивнула она. — Ваша репутация висит на волоске.
— Если бы только репутация, — господин герцог-регент опустился на небольшую кованую скамеечку, Кларисса осталась стоять: ей не нравилось смотреть на собеседника снизу вверх, и еще во вторую встречу она объяснила, что не следует ее усаживать рядом. «Желание дамы выше правил этикета», — развел тогда руками регент.
— Что же, кроме репутации, грозит пошатнуться?
— Неважно, — отмахнулся Скоринг, потом запрокинул голову — то ли на раскаленное добела небо смотрел, то ли на стоявшую перед ним женщину. — Кларисса, вы мне посланы свыше. Только рядом с вами я нахожу покой. Женщина негромко расхохоталась, обвела взглядом отгороженный высокими решетками заповедный уголок дворцового сада. В темной зелени оплетавших решетки вьюнков и виноградных лоз поблескивало золото — шитье мундиров королевских гвардейцев, охранявших сад, но они были снаружи и достаточно далеко, чтобы видеть, но не слышать. Сад густо зарос цветами, вперемешку дикими и теми, что по весне высадили садовники. В тени за скамейкой вовсю перла в рост наглая жирная крапива. Камни в крошечном прудике были покрыты темным осклизлым налетом, а ряска почти покрыла собой воду. Все это нравилось Клариссе куда больше выхоленных и подстриженных парковых аллей. Если не замечать караульных, легко поверить, что сад давно заброшен, пуст и на многие мили вокруг нет ни одной живой души. Госпожа Эйма протянула руку и поправила чуть сдвинувшийся с места белый бант на шее у собеседника. Бело-синее с золотым шитьем платье, по новой моде узкое и с жесткими линиями, сидело на Скоринге как мундир. На нем любое одеяние, даже охотничий костюм из тонкой замши, казалось мундиром гвардейца — пятнадцать лет службы в Западной армии въелись в плоть и кровь.
— Благодарю. Один совет только что кончился, другой начнется в пять. Кларисса, я назначил вашего супруга наместником Къелы.
— Мудрое решение, господин герцог-регент. Благодарю вас! — шуточный реверанс.
— Что бы ни говорили об этом в столице, это не ради ваших прекрасных глаз, — слегка улыбнулся светловолосый мужчина. — Пусть говорят, что я захотел удалить вашего супруга от двора. Это к лучшему. Но вы знаете причину.
— Знаю, — кивнула Кларисса. — Хельги сумеет умиротворить Къелу. Вы так и не нашли Керо?
— Нет, — поморщился Скоринг. — Бруленские дураки спугнули ее и заставили скрываться. Я не собирался причинять ей вреда, только препроводить в родное графство и вверить попечению наместника.
