Воск лился в вино, настоянное на пяти травах: шалфей, полынь, красавка, цикорий, лапчатка. Горький запах полыни щекотал ноздри, одурманивал. Если выпить «вино провидцев», то можешь узнать многое… а можешь и не проснуться. Зависит от того, наказали ли тебя Мать и Воин даром ясновидения. Клариссу — не наказали; для нее темная, почти черная жидкость была лишь ядом. Кларисса пыталась найти ответ на вопрос почти двадцатилетней давности. После разговора с герцогом Скорингом она пыталась прояснить для себя загадку простыми средствами. Не так уж сложно оказалось установить, что у него и впрямь была сестра-близнец; но ничего больше женщин не узнала. Мэтр Длинные Уши только развел руками и сказал, что ни единого слуха до него не добралось, а, значит, их и вовсе не ходило.
— Сама понимаешь, это ни о чем не говорит. Скандала не было, сплетни не ходили, но ведь и повода-то не нашлось. Семья там такая, про них редко говорят, — толстячок развел руками, потом провел платком по блестящей лысине. — Концы в воду…
— В воду, уж точно, — Кларисса вздохнула. — Ну что ж… О чем не скажет человек, расскажет серебряная с чернью чаша, подарок старухи Алларэ, и видевший три полуночи воск. Только один вопрос — правду или ложь она услышала? Гадальщица сама понимала, что довольно глупо сматывать все нити в один моток, но сердце подсказывало: поймешь это, поймешь и все остальное. Солгавший в подобном не заслуживает веры во всем остальном; слушать лжеца нельзя, рано или поздно попадешь в сеть.
Ночь стояла подходящая — безветренная, тихая. Прислуге Кларисса с вечера дала выходной и велела убираться до утра. Хельги уехал еще накануне, Ханна ночевала во дворце — старшую фрейлину не отпускали домой даже в праздничный день. Пес во дворе уснул, убаюканный тишиной и особым словом. Женщина опустила створу окна, закрыла ставни и в темноте, едва разгоняемой огоньком единственной свечи, принялась греть ковшик с воском. Лился он неохотно, слишком медленно, тянулся, словно жженый сахар; дело было не в плохом воске, а в том, что она затеяла. Еще вечером Клариссе показалось, что гадание не удастся. При мысли о том, что пора начинать, в голове мутилось, а руки опускались, она едва дождалась полуночи, щипками заставляя себя проснуться. О подобном старуха Алларэ тоже говорила — случается, если загаданный защищен могучим амулетом или волей богов. Воспоминание о старой женщине, учившей ее своему ремеслу, придавало сил.
Младшая сестра Старого Герцога с детства считалась ведьмой. Еще в тринадцать лет ее звали к себе Милосердные Сестры, но она отказалась; десятью годами позже, после ссоры с женой Мишеля Алларэ, суеверной литкой Анной, она покинула замок и вышла замуж вопреки воле брата — за простолюдина; Старый Герцог лишил ее титула, но не переупрямил — коса нашла на камень. Поговаривали и о том, что Мишель испугался проклятия и умолял сестру вернуться, но она отказалась. Было ли проклятие, сбылось ли оно, Кларисса спрашивать не решилась. Женщина, прозванная сперва Белой Алларэ за снежные, словно у легендарной королевы Раймунды, волосы, а потом, когда их стали принимать за седину — Старухой Алларэ, жила в собственном доме в Убли, и в городе ее уважали, хотя и побаивались. После смерти брата и сестры, после двухлетних скитаний Руи Гоэллон вернулся не в замок Грив, а к двоюродной бабушке. Она научила молодого герцога всему, что знала сама… а годы спустя взялась по его просьбе учить Клариссу, тогда еще не Клариссу Эйма, а куртизанку Клариссу. Горячая ручка ковшика жгла пальцы, скользила и выворачивалась — ладони вдруг вспотели. Тонкие белые нити тянулись вниз, к застывшему черным зеркалом вину, ломались в воздухе. Восковая крошка всплывала и трепетала на поверхности. Потом крошка и путаница нитей сложилась в четкий знак.
