В ставни отчаянно барабанили струи ливня, щедро сдобренного мелким градом. Небо хлестало по сжавшейся серой громаде монастыря, словно галерный надсмотрщик по плечам нерадивого гребца. Лето 3884 года от Сотворения вело себя как буйнопомешанный, перемена настроения которого не могла быть понятна разумному человеку. Следом за необычной для Сеории жарой пришли проливные дожди, перемежавшиеся душными, жаркими пасмурными днями; их сменяли ясные и слишком холодные, с ночными заморозками, заставлявшими леденеть траву. В последнюю седмицу девятины святой Эро Алларской погода словно решила забежать вперед на добрую девятину. Лету оставались еще семь дней, но казалось, что уже давно настала осень. Ветер забрасывал дорожки Тиаринской обители пожухшей прежде времени листвой, зеленой, но скукожившейся; прибавлял работы послушникам и наводил тоску на всех остальных.
Араону, сжавшемуся на лавке в келье брата, все казалось, что в этом его вина. Это на него разгневались боги, это ему грозят, сотрясая небо огромными, от горизонта до горизонта, бледно-лиловыми молниями. Со дня государственного переворота прошли три седмицы, но страх не оставлял бывшего короля — достаточно было громыхнуть за окном, и он съеживался, пытался стать незаметным и невидимым…
— Дурачина, — брат-король сидел рядом, скрестив ноги, и вытирал полой шерстяного плаща мокрые волосы. — Гроза — это же здорово… Араон только уныло покосился на него — раскрасневшегося от ледяной воды, веселого и довольного. Тонкий золотой обруч с утолщением посреди лба, напоминавшим силуэт раскинувшей крылья чайки, светился в полутьме; светилось и лицо брата, словно отражая огонек единственной свечи на столе в центре небольшой комнатушки. Юноша поймал себя на том, что с самого приезда в Тиаринскую обитель это его больше не раздражает; не хочется думать о том, почему же брат красивее, сильнее, способней — просто приятно быть рядом, любоваться исподтишка, стесняясь быть замеченным, разговаривать. Засыпать вдвоем на узкой лавке, уткнувшись носом в спину Элграса, и понимать, что вот так — правильно, так тебя не достанет ни гроза, ни гнев всевидящих богов, ни прежняя темная одурь ненависти и зависти. В обитель его привез Фиор, только по надобности — хоть Араон и был самозванцем по факту, все же он считался коронованным королем Собраны и должен был подписать публичное отречение. Встречи с Элграсом бывший король боялся пуще смерти — боялся до судорог, до холодного пота по спине, но именно потому и поехал, не споря со старшим и ни единым жестом не выдав страха. Хотелось лишь одного: чтобы все скорее закончилось. Элграс же, увидав идущего перед Фиором самозванца, хулигански присвистнул, упер руки в бока и ехиднейшим голосом заявил:
— О! Наше величество пожаловало! Иди сюда, величество, уши буду отрывать… Вместо обещанного отрывания ушей брат за плечи притянул Араона к себе, положил тяжелую руку на затылок и заставил опустить голову, прижаться щекой к грубой серой ткани, а потом шепнул на ухо: «Ничего не бойся…». Бывший король тут бы и свалился — но некуда было, братское объятие оказалось крепким. Потом была чехарда двух подряд обрядов — отречения и коронации, множество чужих людей и редкие пятна знакомых лиц в толпе; этих Араон пугался сильнее, чем незнакомцев. Ненавидящий взгляд церемониймейстера, господина Кертора, обжигал сильнее горящей смолы; другие, знакомые лишь по коронации и недолгому пребыванию в доме Фиора — темноволосый племянник герцога Гоэллона и очень похожий на него спутник Реми Алларэ; здоровяк-алларец; пара эллонцев — тоже казались чужими, опасными, выжидающими возможности для удара. И только рядом с Элграсом это наваждение отпускало, казалось лишь мороком, воплощением угрызений совести… Брат отказался покидать Тиаринскую обитель; Араон лишь позже узнал, в чем причина. Бывшего короля разместили в соседней келье, хотя к обители был пристроен постоялый двор, позволявший принимать самых важных гостей — но Элграс сам остался в монастыре, и велел Араону оставаться там же. Первые дни Араона никто не беспокоил. В бедно обставленной келье все время царил полумрак — ставни были закрыты, а больше одной свечи зараз послушникам не полагалось. Тишина, словно в склепе, перебиваемая только грозами за окном, да шагами неприметных монахов в серых рясах, приносивших Араону еду и питье. Юноша был за это благодарен — он хотел только спать; просыпаясь, находил обед или ужин, скромный, но сытный и вкусный, ел, запивал травяным настоем и вновь ложился спать. Ему было все время холодно, но просить монахов о теплом одеяле не хотелось; как-то проснувшись, Араон обнаружил, что ему тепло, и что он укрыт тяжелым плащом с меховой подбивкой, должно быть, принадлежавшим самому архиепископу. Брат сидел на табурете рядом, болтал ногами и улыбался.
— Выспался, медведище? — спросил он. — Или ты береза? А весной почки на тебе не появятся часом? Араон только кивнул, стесняясь заботы и радуясь ей одновременно. После сна голова была тяжелой и пустой, ни страхов, ни связных мыслей в ней не осталось.
