— Тем не менее, там девица и подросток — ехать все трое будут так, как способен самый слабый. Догоним за пару дней. Седмицу спустя глава королевской тайной службы уже не был так уверен в силах своих людей, а три седмицы спустя сравнялся с остальными, на ежедневное королевское «Ну и где?» отвечая невнятным лепетом. Троица пропала бесследно. Все, что говорил Реми, звучало так разумно — заметят на постоялых дворах, не смогут ехать быстро, взяли слишком мало денег и будут продавать ценные вещи; проку в том не было ни малейшего. Опытнейшие ищейки, поднятые по команде, разводили руками. Они, которых в стране было от силы два десятка, но эти люди могли найти кого угодно хоть в толпе, хоть в лесной чаще, говорили, что трое авантюристов пропали. Наверное, где-то в мире они есть, и, вероятно, живы и здоровы — но следов нет. Ни направления, ни малейшего отклика в ответ на самое страстное — и подкрепленное обещаниями повесить или озолотить — желание найти их. Ничего. Ни следа. Хуже того, спасовали и расследователи ордена. Лично знавшие брата Жана, видевшие лицом к лицу Араона, опытнейшие из опытнейших монахов говорили ровно то же, что ищейки тайной службы. На этом фоне Фиор с большим трудом сообразил, что в то же время пропала из столицы и еще одна тройка молодых людей. Алессандр Гоэллон, барон Альдинг Литто и владетель Андреас Ленье. Если первого мог отправить в Эллону герцог, если второй мог уехать в свою Литу, то третий… тихоня пропал, не отпросившись у своего герцога (уже дикость) и не сообщив никому в доме, куда направляется (и вовсе чушь какая-то). Проще уж было решить, что юноша погиб в каком-нибудь неприятном происшествии, например, от рук грабителей. Однако ж, среди выловленных из Сойи тел, среди найденных трупов его не было. К концу второй седмицы — слишком поздно, конечно — Реми пришел к выводу, что никакие бандиты владетеля Ленье не убивали, а пропал он куда-то по собственной воле. Вероятно, в компании Алессандра и Альдинга. Фиор тоскливо поинтересовался, дозволяют ли древние алларские обычаи битие вассалов розгами, узнал, что никак не дозволяют, в отличие от отрубания головы и повешения на стене собственного замка, и решил обойтись оторванными ушами. Дни шли, чудеса продолжались. Ищейки и расследователи спасовали, обе пропавшие тройки не появлялись. Кларисса вела себя, на взгляд Фиора, несколько неподобающим даже для матери в подобной ситуации образом; а выражения, которыми она пользовалась, больше годились даже не для изысканной куртизанки, а для портовой девки. Зато справедливость ее не покинула, и доставалось поровну всем: от его величества до герцога Гоэллона, отправившегося невесть куда в одночасье. Господину регенту же вдвойне и втройне.
— Мне все равно, почему вам нельзя жениться! Я не желаю этого слышать, — Фиор и не собирался рассказывать. — Вы, взрослый человек! Вы, герцог Алларский! Вам двадцать семь лет! Неужели у вас не хватило разума так объяснить свою ситуацию девушке, чтобы она не взялась творить невесть что?!
— Помилуйте, какая связь?
— Очевидная! — топала каблуком Кларисса. — Явная! После разговора с вами Ханна отправилась к Араону, и причина была в вашей загадочности! Не знаю, что они там придумали втроем с этим монахом — но все это начали вы со своими тайнами тамерского двора! И ради вас же…
— Но что ради меня можно было…
— Подите с глаз моих долой, дурень вы неимоверный! Будь же проклят тот час, когда я взялась объяснять Ханне, что вы исполнены всех и всяких достоинств!
— Я?! — хватался за голову Фиор.
— Нет, огандская свинья! Такая, знаете, коричневая… — Кларисса весьма метко обрисовывала очертания свиньи огандской породы, славной отменными размерами окороков.
— Госпожа Эйма…
— Подите вон, не доводите до греха. В какой-то момент, не выдержав натиска, да и разозлившись, Фиор выпалил: «Послала же Мать тещу…», после чего оба с изумлением разглядывали друг друга. Кларисса тогда осеклась, вздохнув, и стало ясно, что за шумом и бранью прячет тревогу, измотавшую ее вконец. Сам регент тоже готов был взорваться в любой момент: он беспокоился не за одну — за шестерых юных пропавших; о герцоге Гоэллоне же и вспоминать было страшно. Что он задумал, куда отправился — неведомо, а от безвестности жутко втройне. Как, где, на каком моменте препирательств с Клариссой Фиор осознал, что ему никто не говорил «вам нельзя жениться», что герцог Гоэллон и отправился невесть куда ровно для того, чтобы избавить всех от проклятья — он сам потом вспомнить не мог; зато, осознав, понял: да, действительно, все из-за него. Подскочил, как дурак, не приложив голову, и помчался объясняться. Обидел девушку, заварил кашу.
