Его женщина, которую он искренне считал своей, почему-то с этим не согласилась. Что взять с европеек? Тут даже с воспитанной в патриархальной семье Наирой невероятные сложности и постоянное напряжение, а уж с такой, как ее либералка подруга…
Брату не повезло, но он не сдается. В этом весь Адиль. Убежала? Догонит.
А чтоб было больше поводов, мы теперь в Стокгольме открываем филиал. Совершенно экономически не обоснованное решение, но кого это волнует?
Я не вникаю слишком глубоко в их странные отношения, боюсь окончательно веру в старшего брата, как разумного, хладнокровного человека, утратить.
Да и некогда мне.
Своего хватает.
Иногда я думаю, а как бы все было, если б Наира не сбежала тогда? Если б она смирилась, продолжила жить так, как ей не нравится, но так, как нравится мне.
Как скоро бы я к ней охладел? Как скоро бы стал воспринимать ее, как нечто постоянное, то, что не боишься потерять, потому что даже в голову не приходит идея о такой возможности. Потери?
И думаю, что, наверно, не охладел бы. Просто потому, что эмоции слишком сильны. Как меня тогда ударило по голове, в первую нашу встречу, в том ночном клубе, так до сих пор и не отпустило. Но относился я бы к ней точно по-другому.
И жил бы по-другому. Более спокойно, размеренно, привычно…
А сейчас…
Сейчас она для меня — постоянный источник напряжения, стресса. И радости.
Я смотрю на нее, каждый раз удивляясь, что она со мной. Что она стала моей женой. Поверила мне опять.
И позволила мне быть рядом. С ней и Адамом.
Это странные мысли.
Наверно, ни отец, ни дед, ни поколения моих предков этого бы не поняли и не одобрили. Но вот странность… Мне уже скоро двадцать семь. Это много. Для человека, в двадцать четыре вставшего у руля компании, разбиравшегося с конкурентами, желающими разодрать ее на куски, и разобравшегося-таки со всем этим, возраст серьезный.
А я только сейчас начинаю понимать, что я — это не они. Не отец мой, не дед, не прадед. Я не дядя мой, и даже не старший брат.
Я — это я. Я совсем другой.
И она, моя женщина, тоже совсем другая.
И именно она показала мне, что я могу быть таким. Не жестко давящим свое, а пытающимся посмотреть на ситуацию с разных точек зрения.
До встречи с ней я был мальчишкой, инфантильным и обидчивым.
Теперь я становлюсь мужчиной. По крайней мере, я очень на это надеюсь…
Оказывается, для того, чтоб быть мужчиной, мало просто брать свое, требовать. Надо еще уметь искать компромиссы. Особенно с теми, кого любишь.
— Может, открыть вакансию маркетолога там? — предлагаю я, — возьмешь ее в штат…
— Она не хочет, — брат кривится, поднимает на меня взгляд, неожиданно беззащитный и больной. Я удивляюсь, но не слишком.
Женщины… Они способны на многое… И убить, и воскресить…
— Азат! — голос Наиры звучит взволнованно настолько, что я тут же, забыв обо всем свете, срываюсь с места. Брат бежит следом.
Напряженные и готовые ко всему, мы выбегаем на лужайку у бассейна, и видим Наиру с Адамом на руках.
Она удивленно раскрывает рот, видя нас с Адилем, ойкает.
— Что случилось? Что-то с Адамом? — спрашиваю я, выдыхая уже с облегчением, потому что, по крайней мере на первый взгляд, с сыном все хорошо.
— Нет… Просто… Просто… — Наира поудобней усаживает Адама, воркует ему, — ну, сынок, повтори, что сказал, повтори…
Мы с Адилем как по команде переводим взгляды на Адама.
Тот улыбается очаровательной, так похожей на мою, улыбкой и радостно кричит, протягивая ко мне ручки:
— Па! Па! Па!
Я, ощущая внезапную дрожь в ногах, иду к нему, падаю перед лежаком, где они сидят, на колени и забираю сына у Наиры.
Он цепляется привычно за мою порядком отросшую бороду и продолжает:
— Па-па-па-па-па-па…
— Папа, да… Папа… — я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как сумасшедший, и мне немного неловко, что это видит мой брат.
Оглядываюсь на него и замечаю странно блестящие глаза.
Адиль торопливо отворачивается:
— Светло тут очень… Ладно… Я пойду…
Наира, ничего не понимая, переводит взгляд с меня на Адиля, и тому, видно, очень хочется скорее уйти.
Я не препятствую, впервые, пожалуй, за все время, что знаю брата, видя его в таком состоянии.
— Я позвоню тебе, брат… — кивает на прощание Адиль, а затем, помедлив, добавляет, — счастливый ты…
В его голосе столько горечи, что становится не по себе.
Но сделать я ничего не могу, помочь ему тоже никак не могу. Остается надеяться, что Адиль в свои тридцать пять тоже, как и я, поймет, что мужчина — это прежде всего тот, кто умеет брать на себя ответственность за принятые решения. И поступать так, как велит ему сердце, а не так, как требуют обычаи предков.
Потому что предки уже умерли. А мы живые.
Я смотрю на свою женщину, вижу дорожки слез на ее гладких щеках, тянусь, провожу по ним пальцем:
— Спасибо тебе, сладкая.
— За что? — она улыбается сквозь слезы, ласкаясь ко мне, как маленькая доверчивая кошечка. Это невероятно приятно и сладко, — за него? — кивает она на Адама.
— За меня, — отвечаю ей коротко.
Наира удивленно распахивает ресницы, наверно, желая что-то спросить, но молчит в итоге.
И в этом ее главное преимущество передо мной.
