Ребро барана полностью

Сардор весь трясся, хватал Сергея за рукав куртки и упрашивал его выбросить тротил в туалет. Сергей был крайне удивлен столь беспокойным поведением обыкновенно тихого Сардора (да они и не общались почти никогда, так только, здоровались) и убеждал его как мог, что никакого тротила у него на самом деле нет, что это все пацанята наврали. Но Сардор не переставал скулить, так что Рахиму пришлось силой оттаскивать его от Сергея, попутно извиняясь и ругая сына жалкими словами, а следом из их двора выбежали и заплаканные детишки Сардора.

– Ничего страшного, Рахим-акя… Не волнуйтесь так… – успокаивал его Сергей.

– Как не волноваться, а?! Такое горе!…

– Что случилось? – Но Рахим-акя ничего не отвечал.

На следующий день Сардора забрали. Насовсем. Обвинили в исламском экстремизме, терроризме и ваххабизме. «А надо, чтобы духовность была, духовность – главное! Понимаете?!» – орала на Рахима русская тетка-адвокат перед судом, на который ни его, ни Фариду-опу так и не пустили.

После отъезда Вики и Сергея в Германию Роза Францевна обнаружила забытый в спешке дневник внука, долго не решалась его читать, отложила подальше, забыла. А уже когда и Славик съехал – вспомнила. Нашла, перебирая залежи бумаг в поисках пропавшей косточки… Некоторые записи были кем-то жирно подчеркнуты красным карандашом:

18 ноября 1998 г. Смотрел новости. Положение в России не может не волновать: сепаратистские высказывания Кирсана Илюмжинова, забастовки учителей, энергетический кризис в Приморье, беззаконие в ФСБ – все в один день, все в одной России! Господи, когда же наконец оправится самая любимая Тобою и самая несчастная держава? Страшно, что народ не един во мнениях, разобщился настолько, что жди лишь потрясений и революций.

23 февраля 1999 г. Ужасный день. Хочется бросить все и бежать в Москву… А я способенпешком дойти до Москвы!

2 марта 1999 г. Резко различается и наше отношение к Узбекистану. Нелюбовь к этой земле – моя слабость. Она же, как всегда, «обожает» эти горы, солнце и лето. А на меня здешним, азиятским, летом находит жуткая хандра… Оля поддерживает всеми руками и ногами Каримова. А для меня он символ моей разлуки с Россией. Она здешняя, ташкентская…

11 августа 1999 г. Сегодня должно быть солнечное затмение… Ненавижу это азиятское лето. Летом у меня хандра, а работоспособность ничтожно мала. Эти дни были ужасны: лежу бревном в полной апатии, сплю, читаю – и болит голова. Дел вроде бы много, да они необязательны, и не принимаешься ни за какое…

«Что это еще за Оля, “здешняя, ташкентская”?… – стала припоминать Роза Францевна. – Из Русского культурного центра, кажется… А его-то все в Россию, в Москву тянуло, как папеньку теперь, а самого вон куда забросило. И-эх, бечора…» ^[1] – Она уже и не замечала, как начинала думать узбекскими словами. Косточка так и не находилась.

Ровно через пятьдесят месяцев после переезда в Москву приехал Гриша Фоменко. Просто в гости. Да еще приятеля-француза с собой прихватил – Самарканд-Бухару показать. То-то радости было.

– Не волнуйтесь, Роза Францевна, мы надолго вас не покинем. Съездим на пару дней в Самарканд сначала, потом в Бухару… Там ведь у вас еще остались знакомые? В музее, да?

Роза Францевна кивала, но ехать туда не советовала:

– Подумаешь, стен глиняных не видели! Да этих еще, куполов-муполов с минаретиками…

Но французский друг настоял на своем, да и Гриша, родившись и выросши в Узбекистане, никогда не был ни в Самарканде, ни в Бухаре.

На самаркандском автовокзале их первым делом обобрали местные менты. Оказалось, не было регистрации, а отведенные законом на ее получение три дня уже прошли. Зато после неминуемой расплаты Гриша и Антуан сделались дорогими гостями и были отданы в руки одного из лучших таксистов, который сразу же повез их в потайную чайхану, чтобы другие менты не цеплялись, а если прицепятся, то чтобы можно было сослаться на авторитет Шахзода с автовокзала.

Когда Гриша приступил к шашлыку, то спиной почувствовал: за ним, на дороге, кто-то бесшумно движется – мимо чайханы. Оборачиваться не хотелось, но пришлось: Шараф, их таксист и гид, обратил внимание:

– На похороны идут. Кто-то умер. Видишь, красными платками обвязались? Значит, покойнику помогают. Так положено. Хоронить человека по-хорошему надо, в последний путь отправить надо. Мертвый человек в доме долго лежать не должен, пусть быстро на кладбище полежит.

Гриша обернулся: процессия человек в пятьдесят растянулась по улице – и почти все в новеньких чапанах, ярко-зеленых, темно-синих, полосатых. Молодые парни в высоченных тюбетейках. Старики в орденах. С Великой Отечественной. Шли молча и быстро, целенаправленно. Особенно молодежь, выглядевшая серьезней своих дедов и прадедов – и даже чем-то традиционней. А еще молодых было больше. И никто не смотрел на чайхану, а если кто-то случайно и поворачивался в сторону Гриши и Антуана, ни тени любопытства не обнаруживалось на их лицах при виде чужестранцев. Как будто все мы в этом мире не чужестранцы.