(XIX, 56) Что касается тебя, Квинт Гортенсий, и тех, кто тогда разделял твое мнение, то римский народ не сомневался в ваших добрых намерениях; но все же, когда дело касалось всеобщего благополучия, тот же римский народ предпочел внять голосу своей скорби, а не вашему совету. И вот, один закон, один муж, один год не только избавили нас от несчастья и позора, но и вернули нам действительное владычество, на суше и на море, над всеми племенами и народами. (57) Тем более оскорбительным — для Габиния ли, или для Помпея, или для них обоих, что более соответствует действительности, — кажется мне, противодействие, которое и поныне оказывают назначению Авла Габиния легатом, о чем просит и чего требует Гней Помпей[532]. Неужели тот, кто об этом просит, не достоин получить в качестве легата в столь важной войне избранного им человека, между тем как другие наместники брали с собой в качестве легатов, кого хотели, для ограбления союзников и для разорения провинций; или же сам Габиний, чей закон послужил основанием для благополучия и достоинства римского народа и всех племен, не должен разделять славы того императора и того войска, которым его разумное предложение дали власть и силу? (58) Ведь Гай Фальцидий, Квинт Метелл, Квинт Целий Латиниенс и Гней Лентул, чьи имена я произношу с должным уважением, после того как были народными трибунами, на следующий год могли быть легатами. И только по отношению к одному Габинию вдруг оказалось необходимым проявить строгость; а между тем он во время той самой войны, которая ведется на основании Габиниева закона, при том же самом императоре и при том войске, которое он сам предложил вам снарядить, должен был бы быть даже на особом правовом положении. Я надеюсь, что консулы доложат сенату о его назначении легатом; но если они станут колебаться или выискивать затруднения, то я сам обязуюсь об этом доложить. И ничей враждебный эдикт не помешает мне, имеющему опору в вас, отстаивать данные вами права и преимущества; и я не посчитаюсь ни с чем, кроме интерцессии, но полагаю, что те самые люди, которые нам ею угрожают, еще и еще раз подумают, можно ли к ней прибегнуть[533]. По моему мнению, квириты, в летописях войны с морскими разбойниками только одно имя — Авла Габиния достойно стоять рядом с именем Гнея Помпея, так как именно Габиний, на основании поданных вами голосов, поручил ведение этой войны одному человеку, а Помпей, приняв это поручение, успешно его выполнил.
(XX, 59) Мне, по-видимому, следует сказать еще несколько слов о важном заявлении Квинта Катула. Когда он спросил вас, кто будет вашей надеждой, если с Гнеем Помпеем, которому вы вверяете всю полноту власти, что-нибудь случится, он был щедро вознагражден за свою доблесть и достоинство вашим почти единогласным ответом, что тогда вы возложите все свои надежды именно на него. И в самом деле, достоинства этого мужа столь велики, что любую задачу, как бы трудна и сложна она ни была, он может разумно решить, бескорыстно выполнить и доблестно завершить. Но именно в одном я с ним совсем не согласен: чем менее надежна и чем менее продолжительна жизнь человека, тем более следует государству, пока бессмертные боги это дозволяют, извлекать пользу из деятельности доблестного и выдающегося мужа, пока он жив. (60) Но, говорит Катул, не следует поступать вопреки примерам и заветам предков. Не стану здесь говорить, что предки наши во времена мира всегда руководствовались обычаем, а во времена войны — пользой государства и всегда прибегали к новым мерам, если этого требовали новые обстоятельства; не стану говорить, что две величайших войны, пуническая и испанская, были закончены одним императором и что два самых могущественных города, более, чем все другие, угрожавшие нашей державе, Карфаген и Нуманция, были разрушены все тем же Сципионом; не стану упоминать о недавних решениях ваших и ваших отцов, в силу которых все надежды нашей державы были возложены на одного Гая Мария, так что один и тот же человек вел войну и с Югуртой, и с кимврами, и с тевтонами. Что же касается самого Гнея Помпея, ради которого Квинт Катул не хочет допускать новшеств, то вспомните, как много было принято необычных решений именно насчет него и притом с полного согласия Квинта Катула.
