(97) Я испытал глубочайшую и сильнейшую скорбь, понтифики! Не отрицаю этого и не приписываю себе той мудрости, которой требовали от меня некоторые люди, говорившие, что я сломлен духом и убит. Но разве, когда меня отрывали от всего мне столь дорогого, — о чем я не говорю именно потому, что даже теперь не могу вспомнить об этом без слез, — разве я мог отрицать, что я человек, и отказаться от естественных чувств, свойственных всем? В таком случае я действительно сказал бы, что поступок мой никакой хвалы не заслуживает и что никакой услуги государству я не оказал, если ради него покинул то, без чего мог спокойно обойтись, если закаленность духа, которая подобна закаленности тела, не чувствующего, когда его жгут, считаю доблестью, а не оцепенением[1459]. (XXXVII, 98) Испытать столь сильные душевные страдания и, когда город еще держится, одному претерпеть то, что случается с побежденными после падения города, и видеть, как тебя вырывают из объятий твоих близких, как разрушают твой кров, как расхищают твое имущество; наконец, ради отечества потерять самое отечество, лишиться величайших милостей римского народа, быть низвергнутым после того, как занимал самое высокое положение, видеть, как недруги в претекстах требуют возмещения им издержек на похороны[1460], хотя смерть еще не оплакана; испытать все это ради спасения граждан, со скорбью присутствуя при этом и не будучи столь благоразумным, как те, кого ничто не трогает, а любя своих родных и самого себя, как этого требуют свойственные всем человеческие чувства, — вот наивысшая и внушенная богами заслуга. Кто ради государства равнодушно покидает то, чего никогда не считал ни дорогим, ни приятным, тот не проявляет особенной преданности делу государства; но тому, кто ради государства оставляет все, от чего отрывается с величайшей скорбью, вот тому отчизна действительно дорога — он ставит ее благо превыше любви к своим близким. (99) Поэтому пусть лопнет от злобы эта фурия, эта язва, она услышит от меня то, на что сама меня вызвала: дважды спас я государство; я — консул, носящий тогу, — победил вооруженных людей; я — честный человек — отступил перед вооруженными консулами. От того и от другого я во всех отношениях выиграл: от первого — так как увидел, что по решению сената и сам сенат, и все честные люди надели траур во имя моего спасения; от второго — так как сенат, римский народ и все люди, частным образом и официально, признали, что государство не может быть невредимо, если я не буду возвращен из изгнания.
