– Нет. Он интересен как собеседник, он очень умный, но он совершенно не в моем вкусе. И потом, у меня есть Юлиан. Мне с ним хорошо, и я не хочу искать что-то другое. Мне даже его дикая ревность льстит. Мы поругались. Виновата я сама. Ляпнула как дура то, чего нельзя было говорить. В натуре, язык мой – враг мой. А у нас, у баб, – это еще и враг-невидимка, появляется, когда меньше всего ожидаешь…
«Я научила женщин говорить. Но Боже, как их замолчать заставить?» Хорошо сказано, правда? – расхохоталась Ирена.
– Да. Только теперь уже молчанием не обойтись. И я не знаю, что мне делать. Понимаешь, у меня дурацкая мечта – хочется тихого домашнего счастья. А оно только в сказках существует. Я недавно читала мемуары Мэй Вест. Она там такую фразу бросила: «Из двух зол я выбираю то, которое еще ни разу не пробовала». И я подумала, что некоторые женщины находят в этом смысл жизни. Но я другая. Я могла зажечься, потерять голову лет десять назад, а сейчас не хочу бросаться ни в какие авантюры. Хочу тепла, ласки, хочу ребенка…
Глаза у нее опять наполнились слезами. Она открыла свой мобильник.
– Смотри, у меня на телефоне два звонка от Юлиана, автоответчик включался, но он ни слова не сказал. А Леон четыре раза названивал и оставлял длинные месседжи. По пять минут говорил. Вот, две минуты назад опять звонил.
– Он знает о вашем конфликте?
– Нет, судя по всему, он ничего не знает, а звонит мне потому, что по домашнему никто не отвечает, а ему надо срочно поговорить с Юлианом. Юлиан же, как ты понимаешь, имени его слышать не может.
– Кино и немцы, – сказала Ирена и тяжело вздохнула.
В начале девятого Варшавский, освободившись от последнего клиента, сидел в своем кресле, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. Его попытки связаться с Виолой и Юлианом ни к чему не привели. Внутренне он чувствовал: что-то произошло между ними двумя, и не исключено – с его подачи. Накануне он разговаривал с Воликом, пытаясь выяснить у него местонахождение своих новых знакомых. Волик пообещал провести быстрое дознание, но через пару часов перезвонил и сообщил то, что Варшавский уже знал: никто не снимает трубку, на сообщения не отвечает, общие знакомые тоже не в курсе дела. «Может быть, они уехали куда-нибудь, Юлик большой любитель бросаться в авантюрные поездки, причем, без подготовки», – предположил племянник.
Варшавский встал и подошел к окну, вглядываясь в марево вечерних огней и задумчиво потирая указательным пальцем переносицу.
В дверь постучали, и почти сразу в проеме появилось оживленное лицо доктора Левитадзе – владельца клиники, где Варшавский арендовал место. Это был высокий вальяжный мужчина, абсолютно седой, со свекольными подушечками на щеках и чрезвычайно подвижными оливковыми глазами.
– Князь! – с укоризной сказал Левитадзе. – Ты мне что обещал? Забыл? После восьми вечера тебя здесь нет, а я тебя вижу. Дорогой, посмотри на себя: бледный, круги под глазами. Хочешь, медом угощу? Манук называется. Его аборигены собирают где-то в Австралии. А потенции в нем – на двоих хватит! Будешь как Карлсон крутиться. И чай я тебе налью байховый, настоящий – не это американское черт-те что. Булочка с медом и стакан грузинского чая из рук доктора Левитадзе… Знаешь, как это называется? Здоровье плюс долголетие!..
– Георгий, ты же знаешь, я не употребляю сахар…
– Мед – это потенция, князь… У тебя глаза оживут. Ты себя изнуряешь, а тебе не двадцать лет. Америка любит из таких, как ты, соки выжимать.
Левитадзе сел на стул, который под его весом издал каркающий звук, и неодобрительно покачал головой.
– Я, конечно, уважаю твою работоспособность, но ты себя лишаешь того, что делает нашу жизнь сочной, вкусной, красивой, как персик на твоем столе.
– Это яблоко, – поправил его Варшавский.