Такой едкий запах можно было учуять в армейском лагере, когда там готовилась пища. Или когда в соседнем доме топилась печь.
Огонь.
Танцующий Лист упирался и артачился. У Юн, борясь с ним, гнал его быстрее и быстрее – они должны успеть, должны предупредить… Темнота уже начала опускаться, но ночь еще не вступила в свои права. И все же почему-то У Юну не особенно удалось разглядеть хоть что-то впереди, точно мир там был отгорожен завесой тумана.
Тумана, который горел и расплывался. И вскоре к нему присоединился свет, приглушенный и чудовищный.
У Юн отогнул перчатку, чтобы утереть слезы. Сущая ерунда, и он пришпорил лошадь, хоть все инстинкты коня и его наездника кричали о том, что нужно бежать отсюда. Клубящиеся испарения заволокли все перед ними, уходя в небеса.
Первые здания неожиданно показались из дыма чернеющими обугленными пиками зловонных обломков. Тлеющие угли помогли разглядеть их сквозь сумерки и пелену дыма. Были и другие фигуры, они двигались – бежали и кричали, – пока их не настигали всадники, точно посаженная на коней смерть, и заставляли кричащих навеки замолкнуть.
В голове У Юна не было четкого плана. Лошадь и всадник ринулись к одной из этих смертоносных фигур, его медная цепь взметнулась в воздухе.
Раздался крик одного из имперских стражников – от удара он выпал из седла и свалился наземь, а его скакун встал на дыбы, закатил глаза и рванул прочь. Конь У Юна, понукаемый ударами твердых каблуков в бока, помчался вперед, топча раненого мужчину. Подкованные железом копыта зверя весом в тысячу цзиней оказались сами по себе отличным оружием, настоящими наковальнями, которые раздавили горло, грудину и пах, прежде чем У Юн поскакал за другим.
Цепь встретилась с черепом – пал еще один солдат. У Юн погнался за следующим; тот попытался уйти, но металл настиг копыта его лошади, та взбрыкнула и споткнулась. Всадник попытался удержаться, но это было так же бесполезно, как пытаться поймать ветер, его лошадь убежала прочь без седока.
Никакого плана в голове, лишь переть напролом и покончить с этим.
Солдат становилось все труднее разглядеть. Мешали темнота, дым и застилающие глаза слезы, на которые У Юн пытался не обращать внимания, даже когда откашливал смолу, заполнившую легкие.
Вновь раздались крики, приглушенные, поглощенные дымом. Откуда? Где?
По правую сторону полыхал, точно сама преисподняя, один из домов, и языки пламени касались ночного неба. Стоило У Юну подобраться поближе, как он разглядел девочку двенадцати-тринадцати лет, которая вывалилась из разрушенной стены. Она бежала, рыдая, ее ночное платье было охвачено пламенем, волосы обуглились.
Еще один солдат устремился к ней, и прежде чем У Юну удалось приблизиться, он рубанул прямо из седла девчушку так, как человек мог бы срубить мешающий куст.
Но У Юн все еще был далековато. Зато кое-кто другой подскакал ближе. Чао Гай мчалась галопом к солдату под прямым углом, издав крик чистой боли.
Ее меч сверкнул в воздухе. Голова мужчины слетела с плеч и покатилась по земле позади него. Его обезглавленное тело продержалось в седле еще несколько мгновений и свалилось на землю, нога запуталась в стремени. Запаниковавшая лошадь потащила труп прочь, брыкаясь от тяжести, которую не могла понять.
Чао Гай издала еще один ужасный, полный горя рев к небесам, которые плотно заволокла сажа, но внезапно из дыма выскочили еще двое всадников, которые тут же стремительно кинулись к ней. Свой конец они встретили так же стремительно. Посох и меч Чао Гай не знали жалости, безо всякого изящества они несли лишь смерть.
На сей раз У Юн подоспел на помощь. Спустя несколько мгновений солдаты пали замертво.
– Куда?.. – попытался спросить У Юн, но из горла вышел лишь отрывистый кашель.
Чао Гай все равно не ответила. Она опять закричала, без слов, закашлявшись, будучи сломленной, преисполненной злобы и ярости. Затем она прикрепила оружие к седлу и резко спрыгнула с лошади. У Юн подъехал ближе и едва успел подхватить уздечку – обе лошади вырывались, дергали поводьями и мотали мордами, словно желая стряхнуть этот ужас. Ловко управляясь с поводьями обоих скакунов, У Юн неуклюже выскочил из седла.
Чао Гай обняла мертвую девчушку, прижавшись к ее лбу своим; ее, казалось, совсем не волновало, что бедняжка почти развалилась пополам. Ее тельце было разрублено так глубоко, что вся кровь, кости и еще теплые внутренности вывалились наружу.
Позади полыхал дом ее семьи. Дом, из которого ей запретили выходить.
У Юн перекинул поводья лошадей через их головы, придержав их сзади одной рукой, и опустился на колено рядом с Чао Гай. Дым обжигал их лица и горло. Жар от охваченного пламенем дома проникал сквозь их одежды даже отсюда.
Глаза Чао Гай дико блестели не то от дыма, не то от пережитого, а быть может, и от того и от другого вместе, все ее лицо было в саже. Она оторвала полный муки взгляд от девчушки и рассеянно устремила его вдаль.
– Ни одного из них, – прохрипела она едва слышно. – Ни одного…
