Миля за милей вы можете идти по этой прибрежной полосе, проходя док за доком, как мимо цепи из огромных крепостей: принца, Георга, Солёного дома, Кларенса, Брансуика, Трафальгара, короля, королевы и многих других.
В духе патриотической благодарности тем военным героям-морякам, чья доблесть сделала так много для защиты британской торговли, в которой Ливерпуль владел большой долей, город издавна нарекал большие современные улицы такими особо прославленными именами, что Бродвей мог бы ими гордиться: Дункана, Нельсона, Родни, святого Винсента, Нейла.
Мне кажется, жаль, что они не даровали эти же благородные имена своим благородным докам так, чтобы те смогли войти в ряд памятников, пригодных для увековечивания имён героев, защищавших торговлю, неразделимо связанную с этими самыми доками.
И насколько лучше, если б такие действующие памятники существовали, наполненные жизнью и суетой, это было бы лучше, чем обелиски Луксора в пустыне и пустующие каменные башни, сами по себе бесполезные для мира, безуспешно надеявшиеся увековечить имена, одиноко и отдельно вырезанные на их граните. Это действительно памятники – кенотафии, стоящие вдалеке от истинной известности героя, который, – если он действительно был героем, – должен продолжать связь с живыми интересами своего народа, ведь истинная известность – свободная, лёгкая, обобщающая и всеобъемлющая. Эти же – всего лишь надгробные плиты, обозначившие его смерть, но не прославляющие для меня его имя. Это довольно хорошо ощущается по бесславной и трижды несчастной могиле денежного мешка, некой огромной мраморной колонне, что должна быть воздвигнута и отмечать тот факт, что он жил и умер; ведь такие отчёты обязательны для сохранения слабеющей памяти о нём среди людей, хотя эта память вскоре должна будет рухнуть вместе с мрамором и соединиться с тупым забвением толпы. Но постройка такого воплощения напыщенного тщеславия на останках героя становится пятном на его известности и оскорблением его духа. И выстроенные ряды шкафов с буквами алфавита это более стойкие памятники, нежели основанные даже самим Хеопсом при участии всех карьеров Египта и Нубии.
Несколько упомянутых выше доков носили имена короля и королевы. В то время они часто напоминали мне о двух главных улицах в деревне в Америке, откуда я пришёл, которые когда-то имели радость носить те же самые королевские названия. Но их окрестили до появления Декларация независимости, и спустя несколько лет после этого в лихорадке свободы они были отменены на торжественном городском митинге, где король Георг и его супруга были торжественно объявлены не достойными увековечения в деревне Л. Деревенский антиквар однажды сказал мне, что комитету из двух парикмахеров поручили написать и сообщить пришедшему в смятение упомянутому старому джентльмену об этом факте.
Поскольку описание любого из этих ливерпульских доков будет в значительной степени ответом за все остальные, я попытаюсь изложить некий отчёт о Принцевом доке, где отдыхал «Горец» после своего прохождения через Атлантику.
Этот док, сравнительно недавней постройки, является, возможно, самым большим из всех и самым известным американским матросам из-за того, что он наиболее часто посещаем американскими судами – бейте в колокол! Здесь стоят благородные нью-йоркские пакетботы, стоянки которых находятся в конце Уолл-стрит, здесь же швартуются хлопковые суда из Моубила и Саванны и торговые суда.
Этот док, как и другие, был построен, главным образом, по дну реки из окружающего грунта и скал, старательно выкопанных и уложенных снова в качестве материалов для причалов и пирсов. Со стороны реки Принцев док защищён длинным каменным пирсом, преграждаемым внушительной стеной, и затем со стороны города упирается в подобные же стены, одна из которых идёт вдоль проезда. Всё пространство, таким образом, имеет продолговатую форму и, предполагаю, что по приблизительным подсчётам включает около пятнадцати или двадцати акров, но поскольку у меня не было инспекторской рейки, когда я принялся за расчёт, то не уверен в этом.
