А через пятнадцать минут к нам в открытую дверь ворвался отряд мужиков в полицейской форме, бронежилетах и с автоматами с зеленой перевязью через плечо.
— Что шумим? — спросил один из представителей органов правопорядка, переступая через меня.
На тот момент муж уже сбросил пар и теперь нагонял его с помощью водки.
Второй вошедший помог мне подняться, уведя в комнату и усадив на диван.
На кухне муж разорялся на тему моей неверности, нес такую ахинею, что я просто не могла поверить в то, как он может обо мне такое сказать!?
Да, вот так вот. Я не переживала о своих синяках, лишь о том, что он рассказывает обо мне чужим людям. Стыд то какой!
— Заявление писать будете? — спросил тот сотрудник, который переступил через меня еще на входе. Всем своим видом он ясно давал понять, что ему дела не было ни до меня, ни до кого-нибудь еще.
Наверное, для него это вполне привычная ситуация. Быть может, он через десять Надек, таких же как и я, сегодня уже переступил.
— Нет, — ответила я, пряча свой подсвечивающий глаз.
— Подожди, Саня. Лучше подумай, — сказал второй сотрудник, уже обращаясь ко мне.
— И что изменится, если напишу? — ответила я, в первый раз за сегодняшний вечер поднимая глаза, глядя на мужичка средних лет с цепким взглядом темных глаз. — Посадят?
— Нет, не посадят.
— Тогда и говорить не о чем. Идите. Мне еще прибраться надо. Спасибо за службу, — улыбнулась, ощущая горячую струйку крови, стекающую с губы.
— Саня, давай оформляй кухонного бойца и в отделение.
— Палыч, нахера тебе этот головняк. Да она же его первая простит, а через два дня опять будет кровью на пороге пузырить.
— Оформляй, говорю.
Саня исполнил приказ, провел моего упирающегося мужа по коридору. Когда они остановились у двери, чтобы мой благоверный обулся, в мою сторону полетел такой красноречивый супружеский взгляд, что по коже пробежал мороз.
— Слушай внимательно, — сказал мне Палыч, опускаясь на корточки и заглядывая в глаза. — Я его подержу в обезьяннике часа три, а ты думай сама. Либо беги отсюда, либо оставайся ждать, пока он тут спьяну тебя не прирезал. Поняла?
Я согласно кивнула, даже сама не поняв с чем соглашаюсь.
Палыч ушел.
А я, посидев еще десять минут, заставила себя встать и собрать вещи.
Эту ночь я провела на вокзале, в душе переживая за супруга. Как же он попадет домой, у него же нет ключей?!
Сейчас я уже научилась давать себе мысленные оплеухи, а тогда я переживала за всех и вся, подставляя всем желающим другую щеку.
Утром электричка увезла меня в деревню, где прошло все мое детство. В последний раз я там была, когда несколько лет назад хоронила свою бабушку — единственного кровного родственника.
Помню, на поминках ко мне подсела бабушкина подруга, тетя Нюра, и пригласила к себе в гости, если я соберусь навестить родные края.
Я вспомнила об этом приглашении, надеясь, что тетя Нюра еще жива и не откажет мне в крове.
Электричка уносила меня все дальше. А я все сидела и переживала над тем, как же, все-таки мой бедный муж попадет домой?!
Тетя Нюра оказалось жива, здорова, энергична и совершенно не многословна. Последнее было как нельзя кстати. Мне было настолько стыдно за свое распухшее синее лицо, что будь у меня хоть какой-нибудь выбор, то я ни за что бы не стала перекладывать свои проблемы на добрую старушку.
Несколько дней я отсыпалась. Периодически выплывала из коматозного состояния, разбуженная каким-нибудь шумом. Даже во сне я старалась быть начеку, все еще не веря, что ушла и теперь мне не нужно бежать и баррикадироваться в комнате, если муж на работе дал лишка.
Синяки мои постепенно сошли на нет, подбитая губа больше не беспокоила и перестала походить на распухший пельмень. Единственное, что осталось со мной от той ночи — это шрам от рассечения на брови. Его я мастерски научилась маскировать челкой. Поэтому через год, прожитый под ласковым крылом тети Нюры ничего во мне больше не выдавало жертву домашнего насилия.
А через год мне пришлось покинуть и это надежное пристанище. Судьба-злодейка распорядилась так, что на седьмом десятке жизни у тети Нюры диагностировали рак. Он сожрал ее с такой скоростью, что я даже не успела свыкнуться с мыслью, что теперь я осталась совершенно одна.
Так же не могла свыкнуться и с тем, что мой муж, который пил по-черному, а потом так же по-черному меня бил, до сих пор ходил живой и здоровый, продолжая коптить перегаром нашу атмосферу.
Помню, в тот день, когда страдания бедной женщины закончились. Утром она подозвала меня попрощаться. Чувствовала, видимо. Дыхание ее было тяжелым и прерывистым.
— Иди поближе, дочка. Сядь. Дом твой, я на тебя дарственную оформила. Не оставайся тут одна, продай и уезжай. Знаю, что тебе тяжело пришлось, но ты не сдавайся. — Тетя Нюра на несколько секунд замолчала, пытаясь восстановить дыхание. Каждое слово давалось ей с трудом. Я смотрела на эту добрую женщину, ни за что наказанную судьбой, и еле сдерживала слезы. — Пообещай мне, Надежда, что не сдашься!