Рефлексия полностью

Она просыпалась. С трудом выбиралась из мягкой мутной трясины сна, острый электрический свет, заливающий комнату, больно царапался. Пробуждение оказалось тревожным, к нему примешивалось нечто чуждое, мучительное. Она попыталась вызвать привычную теплую и сладкую волну, которая возникала внутри при простом движении руки от груди к лону и только тогда обнаружила, что именно встревожило в сегодняшнем пробуждении. Руки не подчинялись ей. Ее тело ей больше не принадлежало. Стремительно вырастающий испуг не дал спрятаться обратно, в уютный покой меж сном и бодрствованием, не позволил еще немного побыть собой прежней, нянча, лаская тепло, скользнувшее волной вниз живота. Она проснулась навстречу утрате.

Неприятный свет трех незащищенных плафонами лампочек старой люстры освещал неубранную комнату. Неподвижный воздух пропитался застарелым запахом табака, пролитого пива и перегара, но она этого не чувствовала. Скудная тишина выстраивалась из звуков редких капель, отрывающихся от крана на кухне и звонко падающих в фарфоровую глубокую тарелку, забытую в мойке со вчерашнего вечера, и сопения, порой прерываемого всхлипами, доносящегося от стола в центре комнаты. За столом двое мужчин склонили головы на руки, скрещенные на залитой клеенке — почти одинаково. Почти одинаково выглядели их измятые брюки, изукрашенные разводами соли тяжелые ботинки, их опущенные плечи, вытянутые, беззащитные под режущим электрическим светом шеи, затылки: покрытый темными волосами распадающимися на пробор у одного и коротко стриженый светло-русый у другого. Но руки и голова одного покоились рядом с желтыми подсыхающими лужицами пива, а голова другого — в темном страшном пятне; она уже поняла, что это за пятно, хоть оно и не было окрашено ярко-алым цветом. Впрочем, все знают — из детективов, что кровь сворачивается быстро и меняет цвет. Теперь она знала это по опыту. Сверху границы пятна просматривались отчетливо и казались ясней, чем навалившиеся на стол фигуры. Она еще не привыкла к подобному ракурсу: взгляд сверху пугал точно так же, как внутренний холод, шедший оттуда, откуда раньше тепло — от сведенного страхом межножья, вернее, от места где предположительно должно быть межножье. Она затравленно оглянулась, проваливаясь взглядом в углы между стенами, не находя выхода, скучая и томясь, и внезапно обнаружила расширяющийся коридор, тот самый коридор, который все ожидают увидеть и, возможно, потому и видят, что не могут обмануть собственное ожидание. Вкруг уходящего коридора в одеждах, облекающих фигуры складками согласно их расположению от головы к ногам (вопреки правилам земного тяготения, хотя бы фигура и находилась вверх ногами по отношению к полу комнаты), разместились странные и смутно знакомые персонажи: «вечные» старушки с быстрыми глазками, пятеро мужчин в старинной одежде и котелках, крестьянин, похожий на ожившего мертвеца, пастух и земледелец с лицами неандертальцев. Они исчезали в глубине коридора, множась и повторяя сами себя, как матрешки, уменьшаясь в размерах по мере удаления: большой пастух в начале, точно такой же средний пастух персонажей через пятнадцать, маленький пастух, совсем маленький, сливающийся с полом коридора, исчезающий. Она поняла, что все они ждут ее, но не знала зачем: помочь, или помешать. Их обращенные на нее взгляды, спокойные и равнодушные, не давали ответа.

Она предположила, что сейчас получит какой-нибудь приказ или знак, но ничего не происходило. Так же недвижимы оставались фигуры, так же смотрели на нее, не поймешь, судьи или защитники. Привыкнув немного к новому своему положению и приглядевшись, она различила свет и движение в глубине коридора. Словно бы большой растревоженный улей открылся ей, но в отличие от снующих взад-вперед пчел, еле различимые отсюда тени прибывали и прибывали, и ни одна не двигалась в обратном направлении. И в тот же миг пелена спала, или она привыкла к новому зрению: открылось множество коридоров, одни были явно чужими, в других она видела себя, вернее свое тело, в разных ситуациях, в разном возрасте. Нелинейность времени со всей очевидностью подсказывала решение, давала долгожданный знак. Если так просто проникнуть туда, в любое прошедшее время и место, стоит только отправиться нужным коридором, значит, еще можно что-то изменить, значит, ничего окончательного не существует. А главный коридор, тот первый, к «улью», никуда не уйдет от нее. То есть, она… Она никуда от него не сможет уйти. Даже если изменит то, что хочет сейчас изменить. Но рассуждения пагубны, когда требуется действие, это она хорошо помнила.