Долго болея и постепенно теряя подвижность, человек, возможно, привыкает к такому состоянию, если к нему вообще можно привыкнуть. А тут чудовищное превращение в «колоду», в «камень» было мгновенным. Представьте, даже не мог отвернуться – должен был лежать, как положили, на спине, подобно бедному жучку, которого ни с того ни с сего перевернули кверху лапками.
И почти каждую ночь – и это было нестерпимо – я заново переживал свое ранение. Вскидывался с криком и минуту или две не мог понять: где я и что со мной. А еще, сейчас стыдно сказать, даже плакал тайком от страха и от жалости к себе.
А потом дело пошло на лад. Не очень быстро, словно бы крадучись, возвращалась жизнь в мое тело. Вскоре я уже гордо восседал на койке, обложенный подушками. А через несколько дней мне подали роскошный выезд – колясочку. Я с удовольствием принялся раскатывать на ней по палате и коридору, крутя колеса руками. А спустя некоторое время я опять стал пешеходом.
Сейчас все позади. Да, на родине растут у меня два сына: старший Василий и младший Олег. Хорошие пацаны. Вырастут, я их тоже определю в автомобилисты. Ей-бо. Считаю, что не ошибся я в выборе профессии. А этот рейс у меня первый после длительного перерыва, можно сказать, прямо из госпитальной палаты отправился в путь.
Невский невольно подумал – какая это высокая моральная заслуга – признаться в испытанном страхе, в своей слабости. Он с уважением глянул на Владимира Котовича, не удержался от терзавшего его вопроса:
– Страшно было в бою, а потом при ранении?
– Док, поверь мне, не боятся на войне только кретины, да и то, наверное, когда под «мухой». А нормальные приучаются преодолевать страх силой воли. Мне пока это удавалось.
– Да, мне повезло с командиром роты. – Вступил в разговор старший лейтенант Умеров Сергей, замполит автомобильной роты. – Вы только на его грудь гляньте. Награжден двумя орденами Красной Звезды.
Офицеры невольно одновременно посмотрели на награды капитана.
– Молодец, конечно! Так держать. – Комбат Сан Саныч протянул ладонь и крепко пожал руку офицеру. Замполит батальона, начальник штаба и доктор Невский тоже по очереди пожали ему руку. Капитан неожиданно засмущался: «Да будет вам. Прямо героя из меня делаете».
Он вскочил, прошелся у стола, потом снова сел:
– Вы не против, если я еще кваску тяпну? Хорош! Родину далекую напоминает.
– Да пей ты, сколько хочешь. Главное, чтобы ночью не «напрудил под себя», – майор Тараборин весело рассмеялся. Его поддержали остальные.
– Ну, это дудки. В детстве этим не страдал, а сейчас тем более.
Владимир отхлебнул из стакана, поднял голову и стал вглядываться в небо, усыпанное яркими звездами:
– Люблю смотреть в ночное небо. Давно уже заметил: это помогает бороться с усталостью. За день в глазах рябит от бесконечно бегущего полотна дороги. А таких ярких, бархатных звезд, какие в афганском небе, я нигде не видел. Ей-бо.
Все офицеры подняли глаза к небу. Наступила тишина. Наверняка каждый вспомнил о своем доме. Луна словно огромная осветительная ракета на парашюте висела над головами. Возможно, сейчас яркую луну рассматривает кто-либо из близких в своем краю…
– Что ты, Владимир, можешь припомнить об этом рейсе? Каким он был? – начальник штаба капитан Кобылаш Виктор первым нарушил молчание.
– Если в двух словах, то это был жаркий, даже знойный, опасный рейс. А если поподробнее, то извольте, расскажу. Не торопитесь спать?
– Валяй, – почти хором ответили несколько голосов.
Подготовка колонны шла обычно. Инструктаж, постановка боевой задачи, проверка технического состояния автомашин. Маршрут знакомый: из Кушки в Кандагар. Более двадцати раз пришлось мне уже ходить по нему. Перед началом движения командир батальона материального обеспечения майор Никонов обратил мое внимание, как начальника колонны, на возросшую активность душманов. В прилегающих районах появились банды из группировки Гульбеддина, которые нападают на колонны с грузами.
Вообще-то пройти с колонной из Кушки до Кандагара без выстрелов невозможно. Все мои предыдущие поездки, да и эта, крайняя, подтвердили это. От Кушки до вашего полевого лагеря в пустыне (это около 750 км) мы шли пять суток.
Что осталось в памяти из тех пяти суток? Разбудила меня пронзительная сирена: вдоль Г-образного строя машин на малой скорости шел дежурный КрАЗ с включенной сиреной – так у наших военных водителей играют подъем. Часы показывали 4 часа 30 минут. Выехали в долгий путь. Не давала покоя тревожная весть о возможном нападении крупной банды душманов на один из приграничных колхозов; под Фарахом с горечью я узнал разрушенный дом с засыхающим садом – еще год назад здесь шли бои (наш вертолетчик-майор бросил в атаку МИ-24 на душманский крупнокалиберный пулемет, который, по данным наводчика, был установлен в этом жилище. Вдруг во дворе пилоты и стрелок увидели маленькую девочку, которая отчаянно размахивала белым платком. Беды тогда не произошло. Но, как видно, ненадолго). Что стало с этой девочкой? Не знаю. В Дилараме на стоянке нас обстреляли, снаряд разорвался рядом с автомобилем – жертв, к счастью, не было.
