Утомили, честно говоря, различные попаданцы, которые благодаря своим невье… гм… более чем нескромным познаниям во всем двигают прогресс семимильными шагами, попутно гоняя Батыя, Того и Манштейна, исключительно на чужой территории и малой кровью. Произведения с такими героями бывают и вполне увлекательны, но делая из наших врагов слабаков и неумех, которых любой любитель форумных дискуссий может в хвост и в гриву, мы принижаем как мужество наших врагов, которое имело место быть, так и подвиги наших предков. Мой герой никогда не увлекался альтернативной историей — у него и по обычной-то тройка, да и та, что называется, за красивые глаза. Он не герой, не изобретатель, не спецагент… Он — обычный ученик НЕМЕЦКОЙ реальной школы, попавший в необычную ситуацию. И что теперь делать? А ничего не поделаешь, извольте спасать Родину, геноссе Карл. Насколько это в ваших силах, разумеется.
Reich wird nie kapitulieren! Kapitulieren wird Deutschland niemals, niemals, jetzt nicht und in drei Jahren auch nicht.
Мы поняли, что Гитлер сделал еще один из своих умных политических шагов, благодаря которому он и на этот раз выиграл дело миром, как это ему удавалось и раньше.
Этим были посеяны семена будущей войны
Рейхсканцлер и Фюрер Германской Нации, Адольф Гитлер, порывисто поднялся со своего места, и начал энергично прохаживаться вдоль стола, за которым сидело несколько самых могущественных людей Третьего Рейха — Генрих Гиммлер, Рейнхард Гейдрих, Вильгельм Фрик, Йозеф Геббельс, Вильгельм Канарис, Генрих Мюллер, Рудольф Гесс, Вильгельм Кейтель, Вальтер фон Браухич и Герман Геринг. Гитлер мерил шагами свой кабинет около минуты, наконец подошел к окну, резким раздраженным движением отдернул портеру, и невидящим взглядом уставился на улицу.
— Если это шутка, то не смешная. — процедил он и, вдруг, развернулся, уперся полным ярости взглядом в шефа СД и заорал. — Я не позволю вам делать из себя идиота, Гейдрих! Слышите?!! Ни вам, ни кому-то другому!!!
— Это не шутка, мой фюрер. — Рейнхард Тристан Гейдрих выпрямился во весь свой немалый рост и спокойно встретил бешеный взгляд Гитлера. — Я могу это доказать.
Канарис поглядывал на группенфюрера с едва прикрытым злорадством, остальные (быть может, за исключением Геббельса и Гесса) косились на его бывшего сослуживца[1] с некоторым недоумением, гадая, какую такую игру он затеял, что настолько рискует. Рискует, выставляя себя дураком, рассказывая фантастические бредни фюреру, навлекает на себя его гнев — для чего? Какие доказательства своего смехотворного убеждения измыслил этот изощренный и неординарный, что признавали даже враги, ум? Зачем срывать совещание о «народной мести» за Рата?[2]
Глядя в спокойные, с хищным прищуром (маленькие, почти монголоидные) голубые глаза группенфюрера, на его вытянутое индифферентное лицо, отмечая все то спокойствие, которым дышала, казалось, долговязая фигура Гейдриха, Гитлер тоже начал успокаиваться.
— Вот как? — рейхсканцлер криво усмехнулся и проследовал к своему месту. — Интересно было бы узнать, каким образом вы намерены это делать, партайгеноссе.
Последнее слово он произнес чуть ли не с издевкой.
По тонким губам шефа СД скользнула мимолетная улыбка — он словно предвкушал эффект и не смог удержаться.
— Рейнхард, что это? — хохотнул вольготно развалившийся в своем кресле главком Люфтваффе, разглядывая серебристую плоскую коробочку, которую Гейдрих извлек из своего портфеля и положил на стол. — Пудреница? Не знал, что ты используешь косметику.
На лицах собравшихся появились усмешки, в том числе и на лице самого Рейнхарда Тристана.
— Нет, Герман. Это… патефон.
— Размером с ладонь? Маловат. — Геринг не выглядел заинтересованным. Более того, он не выглядел заинтересованным демонстративно. — Да и пластинку поставить некуда.
Гейдрих прикоснулся к поверхности коробочки, и из нее полилась… полилось… Музыкой это назвать можно было лишь весьма условно — скорее уж грохотом в кузнечном цехе под аккомпанемент циркулярной пилы. Гитлер скривился как от зубной боли.
— Что это такое? — рявкнул он.
— Музыка, мой фюрер. — шеф СД (да и, заодно, зипо) пожал плечами. Из коробочки, под непрекращающуюся какофонию раздался грубый, лишенный мелодичности, но мужественный голос солиста про… ну, наверное все же пропевший «Du… Du hast…», и Гейдрих добавил. — Музыка и песня.
