— Главное, сохранить военную тайну. Пошивочную мастерскую надо организовать в одном месте.
— Я думаю, в школе, где у бандеровцев был штаб, — делился соображениями Федчук.
— Никого из посторонних к школе не подпускать. Сколько у вас имеется швейных машинок?
— Хватит, товарищ начштаба. Нам же сам пан Гончаренко наследство оставил…
Часа через два, проезжая верхом по селу, я увидел возле школы часового. А в стороне еще два парных конных патруля; они не пускали в район школы не только местных жителей, но и своих товарищей — партизан. Спешившись, я зашел в помещение. Наш архитектор и художник Тутученко на обороте немецкой карты, напечатанной на шикарной глянцевой бумаге, при консультации Цымбала и Слупского нарисовал несколько вариантов погон.
— Это для рядового состава. Это для сержантов я старшин. А вот отдельно для партизанских офицеров, — доложил с улыбкой Тутученко.
На большом обеденном столе работали два закройщика, полосуя брезент грузовых парашютных мешков. Федчук инструктировал портных строгим голосом:
— Нужно, чтоби из села вышли партизаны, а возле железной дороги все стали бы Красной Армией. Понятно? Народу пока не болтать. Из школы никуда не выходить.
Семь или восемь ножных и две ручные швейные машины застрекотали дружно, как хорошая пулеметная рота.
Федчук отошел в сторону и, склонившись к моему уху, конфиденциально зашептал:
— Надо бы, товарищ командир, позаботиться, чтобы в шапке у каждого бойца была иголка с ниткой, как и положено бывалому солдату. Да и пара пуговиц тоже. Вот только где взять форменные пуговицы со звездочкой?
— Можно и неформенные, — еле сдерживая улыбку, ответил я.
— Ну, тогда дело поправимое. Разрешите невзначай устроить проверку. Вроде выясняем готовность к походу — есть ли шило, мыло, иголка и пуговица. Старшинам накручу хвост. А они пусть проверяют.
— Только глядите, товарищ Федчук, — военная тайна. Не перегнуть бы палку.
— Будьте уверены, товарищ командир…
* * *
Когда я вышел из школы, переоборудованной в военную пошивочную мастерскую, часовой по–ефрейторски взял на караул немецким карабином. Однако не выдержал моего взгляда и заговорщицки подморгнул. Этот солдат понимал свой маневр!
Но ни часовому у дверей школы, ни мне самому и никому из инициаторов нашего переодевания тогда и в голову не приходило, какими далеко идущими последствиями обернется эта затея. Мы даже не подозревали, что, кроме лесных бандитов уездного, камень–каширского масштаба, над погонами, внезапно блеснувшими на Буге и у Вислы, будут ломать головы и верховное командование вермахта, и Гиммлер в Берлине, и наместник фюрера Франк в Кракове, и Бур–Комаровский, и даже сэр Уинстон Черчилль на берегах Темзы.
— Суточную стоянку в Кукуриках мы хорошо использовали, Васыль, — сказал я на следующее утро, заходя в штаб.
Войцехович утвердительно кивнул головой. Настроение у него было отличное. Оттепель сменилась обильным снегопадом. Настоящие крещенские морозы еще не наступили, но санный путь был уже обеспечен.
Объезжая село, где мы решили остаться еще на один день, я заглянул в санчасть. Бесспорно, нам не обойтись без серьезных стычек и боев с противником. Значит, будут и раненые. После возвращения из Карпатского рейда Москва прислала нам нового начальника санчасти, доктора Скрипниченко. Молодой, энергичный, с руками пианиста и фигурой бегуна на дальние дистанции, он уже не раз бывал у меня с докладом. Невольно сравнивал я его с нашими первыми врачами: Диной Казимировной Маевской — начальником партизанской санчасти с первых дней существования отряда, с ее преемником Иваном Марковичем Савченко, погибшим смертью героя при выходе из Карпат. Скрипниченко вроде моложе и энергичнее. Но как он справится в боях? Правда, теперь у нас целая санитарная служба: опытные санитары, хирургические сестры, врачи в батальонах. Да и сам Скрипниченко — ученик знаменитого Березкина, главного хирурга военного госпиталя в Москве. Он еще на стоянке в Собычине поставил санчасть на армейскую ногу, перенося в партизанские условия все лучшее, что давал опыт полевой хирургии на фронтах первых двух лет войны.
