— Это тот Мыкола Солдатенко, что на Припяти… — рассказчик заливается тихим смехом над чем–то одному ему ведомым. — Тот самый, ну, который в бою с пароходами умудрился сразу от деда и выговор, и благодарность получить. Это, братцы, редкостный человек. Он и военный спец, и дипломат, и политработник. А до войны — просто колхозный активист из села Воргола…
Слушатели придвинулись ближе к огню и не сводят глаз с Цымбала.
«Что он там такое брешет, этот Андрей Калинович? Не упомню что–то я такого случая. Знаю только, что Мыкола — командир сорокапятимиллиметровой пушки — подбил на Припяти не то один, не то два парохода. Ну, а выговор — это за что же?» — думаю я, задремывая.
Через некоторое время хохот слушателей колебнул пламя «парашюта». Зашевелились тени на потолке. Смеется Слава Слупский, смеется венгр Тоут, смеется даже серьезный Сокол. Грохочут басами связные у двери, и заливается искренним ребячьим смехом Вася Коробко.
— Так, значит, и выговор сразу, и благодарность? Одним снарядом заработал? — спрашивает сквозь смех Сокол.
— Ага, — отвечает довольный Цымбал. — А що ты думаешь? Режим экономии. Снарядов–то всего семь штук оставалось.
И опять взрыв хохота. Ну как тут уснешь на печи?
А на Цымбала нашла говорливость. Я слушаю его складную украинскую речь и думаю: «В самом деле, не пустить ли его по политчасти? Умеет он душу человека раскрыть. А это в партизанской жизни, пожалуй, главное для политработника».
Тем временем Цымбал подсел уже к связным, среди которых немало «ветеранов», хотя каждому из них лет по шестнадцать — восемнадцать от рождения.
— Вы рыжего бачили? Тот новый капитан с вострым таким носиком? Ну тот, что на одну ногу приседает? Так то ж, хлопцы, немец! Чистокровный. Тихо, не шебаршить! Это ж наш немец — советский. Скоро ему геройскую звезду дадут. Сам генерал Строкач говорил: на днях ждем указ.
— А звиткиля он сюды взялся? — подозрительно спрашивает связной разведки третьего батальона Шкурат.
— А як его звать? — интересуется другой.
— За какие же такие заслуги–подвиги? Это ж надо что–то такое.., чтобы героя дали, — удивляется Вася Коробко.
Но Цымбал, раздразнив слушателей, вдруг зевнул и объявил:
— Спать, братва, пора. Времени впереди много. И все — наше. Завтра еще, если успею, обскажу вам про того немца.
Цымбал залез ко мне на печку и, укладывая раненую руку в теплую горку проса, спросил:
— А вы шо ж не спите, товарищ подполковник?
— Здорово ты рассказываешь…
— Да в госпитале наловчился. Надо же хоть языком воевать, раз руку перебили. Эх, проклятая…
— Болит?
— Не то что болит, а ноет, вроде комашня какая в самой кости шевелится.
Помолчали.
— Как ты, Андрей Калинович, о Брайко думаешь?
— Да ничего — батальон хороший, — неопределенно ответил он.
— А командир? Сам Петро?
— У плохого командира и батальон будет ни рыба ни…
— К нему комиссаром пошел бы?
Долго молчал Цымбал, шурша просом. Потом сам спросил:
— Значит, командиром не считаете меня?..
— Ты неправильно меня понял. Разве Руднев плохим был бы командиром? А стал комиссаром.
— То Руднев. Он, может, на всю Украину партизанскую комиссар был первеющий.
— Вот таких нам и в батальоны надо. — Эх, ну разве я смогу?..
— А ты постарайся. Ведь про Мыколу сегодня не просто так разговор вел, а с воспитательной целью?
— А що, заметно? — встревожился Цымбал.
— Нет–нет… Никто и не подумал даже, — поспешил я его успокоить. — И это хорошо. Надо, чтобы агитация наша от души шла, не по службе, а по дружбе, по человеческому чувству…
— Щоб она поперек горла или в ухе не застревала, — усмехнулся Цымбал.
И уснул, не договорив.
Раннее утро четвертого января было ознаменовано приездом уполномоченного Украинского штаба партизанского движения полковника Старинова. Прибыл он на «эмке» фронтового типа. Эта машина появилась перед самой войной. В армии смеялись: специально, мол, сконструирована для того, чтобы выворачивать седоков в кюветы во время бомбежек. Высокая, словно на цыпочках, закамуфлированная под осенний пейзаж, она резко выделялась своей пятнистостью и вызывала ассоциации с первыми днями войны.
— В сорок первом бежали на таких «антилопах». А теперь на них же через фронт ездим, — сказал, потирая руки, полковник Старинов.
— Кто на «антилопах», а кто и на волах, — буркнул Михаил Иванович Павловский, чем–то недовольный.
Старинов ухмыльнулся:
— Да и в сорок первом тоже не все уж так бегали, как кое–кому кажется…
Старинова хорошо знали во многих партизанских отрядах. Он был отличным подрывником, воспитателем и наставником целой плеяды молодых диверсантов. Мины конструкции Старинова срабатывали во вражеском тылу безотказно. Они подняли в Харькове на воздух крупный немецкий штаб с гитлеровскими генералами. Кубанские партизаны использовали мины Старинова в предгорьях Кавказа. Старинов являлся автором сложного минирования проливов на Азовском море, где ухнули под лед десятки автомашин с фашистскими солдатами, военными грузами и награбленным на Кубани имуществом.
