Через день–два обстоятельства вынудили воспользоваться этим словом. Мы перевели ее в санчасть батальона, где было много раненых. (Правда, вместо часовых на всякий случай за ней поглядывала одна из ухаживавших за ранеными девчат.)
Каким–то образом об этом узнал Руднев и потребовал объяснений. Я сказал запинаясь:
— Понимаете, она меня расположила к себе своей откровенностью.
Комиссар постучал пальцем по моему лбу:
— А ну, повтори еще раз.
Пытаясь оправдаться перед комиссаром, я пробубнил нерешительно:
— Уважаю людей, которые не боятся говорить в лицо все, что они думают.
— Ну и что же? — спросил холодно комиссар.
— А то, что она могла за это поплатиться жизнью. Вы понимаете?
— Я понимаю! — взорвался Ковпак. — Интеллигенция чертова! Всех поразгоню к сучьей матери! Це що? Шпионов мне разводить? Когда что нужно — от разведки не добьешься толку. А тут на честное слово. Кого? Бандеровку… от–вет–ствен–ную…
— Ладно, уходи. Потом закончим это, — тихо сказал Руднев.
Я ретировался подальше от разъяренного деда. А он все не мог успокоиться:
— Интеллигенция! Тонкошкурые субчики! Все бы вам переживать, чистоплюи чертовы!.. Откуда вы взялись на мою голову!..
Руднев вдруг разобиделся, но не на меня, а на Ковпака:
— Замолчи! Ты что? Может, если бы не эта интеллигенция, и тебя с твоим геройством не было бы. Вот они, вокруг тебя, — Базыма, Войцехович, Тутученко, Матющенко, Пятышкин, Ленкин — это же все образованные люди. Советской властью образованные. Да и я… Тоже ведь всю жизнь науку большевистскую изучал. А сам–то ты кто? Лапоть?.. Ну, провинился Петрович. Так с него одного и спрос, а на всех интеллигентов словами такими не кидайся. Не загибай влево, командир. А то ведь мы и поправить можем… Тоже не шилом выструганы, — закончил он с улыбкой.
Успокоившись немного и оглядевшись после этой сцены, я лучше понял особенности новой обстановки, в которой оказался наш отряд.
Там, на коренной части Украины, было проще: есть немцы — их надо бить; есть народ, ненавидящий врага, — на него надо опираться; и есть мы — партизаны, слуги и защитники народа, помощники Красной Армии в тылу врага.
А вот когда летом 1943 года мы впервые вступили в Галицию, меня вдруг и подвела моя, как выразился Ковпак, «интеллигентщина». Он был прав, когда так ругался. Мой промах не мог не вызвать негодования у старого коммуниста, давшего мне рекомендацию в партию. Сейчас я готов был даже расстрелять бандеровку, но вопрос о ней, как говорится, вышел из моей компетенции. Нужно было ждать решения старших. А они, поспорив немного, посмеиваясь, перешли к другим, более существенным делам.
Вспоминая мимолетную перепалку комиссара с Ковпаком, я чувствовал, что все это было сделано для меня.
«Воспитывают!»
Неловко, конечно, сознавать, что люди вынуждены заниматься твоим воспитанием, когда тебе под сорок, когда ты кончил два вуза. Но вузы–то вузами, а это — сама жизнь.
Через день я еще раз увидел Наталку.
— А що я хочу у вас спросить, пан полковник, — неожиданно льстиво улыбнулась она. — Нельзя мне совсем в санчасть перейти?
Возле нас были бойцы, а она болтала еще что–то, идя со мной рядом. Говорила всякие пустяки. Я понял: хочет поговорить наедине. Ну что ж, пожалуйста!
Когда мы отошли, Наталка вперилась в меня глазами:
— Слушайте. Верните мне мое честное слово.
Я удивился:
— Зачем?
— Сегодня ночью буду бежать.
— Но если я верну слово, то прикажу усилить охрану.
— Все равно, верните.
— Нет, не верну. Когда надо будет бежать, сам вам об этом скажу.
— Добре, — шепнула она мне, как заговорщику.
Я зашагал к штабу. «Вот как? Она уже считает меня своим сообщником. А игрушки с честным словом — это прием, чтобы укрепить доверие к себе».
В штабе еще раз просмотрел в записной книжке результаты первых допросов.
Да, мои разведчики и я сам упустили главное. А вот Руднев сразу схватил быка за рога:
— Биографию ее узнал?
Я рассказал.
— Понятно. Вот они — последыши уничтоженного класса! Оживают, согретые пожаром войны и фашизма…
Водворив на место свою записную книжку, я опять направился к Рудневу:
— Семен Васильевич! Сегодня ночью Наталка будет бежать.
— Ишь ты, — усмехнулся Руднев. — А я так и не успел ее поглядеть. Что за птаха?
— Птица с коготками, товарищ комиссар. Решайте…
Ушел от комиссара, чертыхаясь про себя и злясь. Злился на себя за свое временное очарование фальшивым мужеством фанатички. Почему только теперь усвоил, что враг может быть иногда и красив, и мужествен, но от этого он не становится лучше? Наоборот: такой враг опаснее!
Руднев часто говорил:
— Ты не представляй себе врага так, как его на плакатах рисуют. В жизни тебя могут подстерегать бандиты, нисколечко не обезображенные трактовкой художника. Без лохматой шевелюры и выщербленных зубов…
Как же я попался на этот крючок?
Вот что было обидно!
Конечно, в мирное время такому человеку, как Наталка, можно оставить жизнь. И даже попробовать перевоспитать.
А на войне?
Пусти этого микроба, ядовитого и обаятельного, в красивой шелухе «идей», — сколько нестойких людей сшибет он с пути своим фанатизмом!..
