Откуда взялся этот импульс - сохранять верность Бетесде? Быть целомудренным вряд ли можно назвать римской добродетелью, по крайней мере, не для мужчины; хранить верность можно было бы, только в том случае, если женщина - твоя жена, но Бетесда таковой не была и, конечно же, никогда не могла ей стать. Я был мужчиной - свободнорожденным, неженатым гражданином Рима - так что же мешало мне предаться небольшому безобидному флирту с доступной женщиной, если я того пожелаю?
Моя проблема заключалась в другом: я не желал этого и не сделал бы этого, даже если бы Тети была похожа на Елену Троянскую. Действительно, чем красивее соблазнительница, тем больше я бы от нее шарахался. Таково было внутреннее состояние моего мужского достоинства. Какое бы волнение я ни испытывал при виде желанной женщины - я видел немало таких в Канопусе - оно сразу же превращалось в мысли о Бетесде, и эти мысли приносили мне не удовольствие, а боль.
Оставалась ли она мне верной мне за все время нашей разлуки? Даже если бы это было ее желание, не навязался ли ей какой-нибудь насильник? Неужели это сделали с ней несколько насильников? Оставила ли меня Бетесда? Неужели она забыла меня? Прилагала ли она какие-либо усилия, чтобы вернуться ко мне? Увижу ли я ее когда-нибудь снова? Была ли она вообще еще жива?
Одна мучительная мысль повлекла за собой другую, и все началось с вида привлекательной женщины. Так малейшая дрожь желания привела меня не к похоти, а к несчастью. Я больше не мог доставлять себе удовольствие. Мои естественные инстинкты извратились, и все из-за того, что поэты называют «любовью». Любовь сделала меня евнухом.
Я никак не мог объяснить все это Тети, когда она обнаженная стояла рядом и ухмылялась мне. Поэтому я просто ничего не сказал.
Была и вторая причина, по которой прихоть, которую желала получить Тети, никак не мог состояться. В любой момент меня могло сильно стошнить.
На моем лбу выступили новые капли пота. Вены на висках застучали, а в голове зажужжал миллион мух. Мои руки стали липкими. Живот скрутило судорогами. Моя грудь вздымалась. Горло перехватил спазм.
Когда волны тошноты захлестнули меня, я понял, что, должно быть, был отравлен. Может быть, Тети подсыпала мне в еду любовное зелье и перепутала дозу? Была ли она хладнокровной убийцей и воровкой, как Крокодил?
Скорее, подумал я, во всем виновата курица.
Никогда не ешь курицу с чужой кухни: так говорил мне мой отец. Казалось, что чем дольше я был вдали от него, тем меньше прислушивался к его мудрым советам и тем в большие неприятности попадал.
Я откинул льняную простыню. Увидев меня обнаженным и покрытым потом, Тети приняла этот жест за приглашение. Когда она попыталась забраться на кровать, я попытался проскользнуть мимо нее, и наши конечности переплелись. Любой бог, случайно взглянувший на нас сверху вниз, должно быть, от души посмеялся бы над такой гротескной пародией на акт любви, со всей этой бьющейся плотью и отчаянными стонами.
Наконец, я высвободился и подбежал к окну. Я высунул голову наружу как раз вовремя. Все мое тело вздымалось и сотрясалось в конвульсиях.
Прямо подо мной я услышал жалобный вопль. Это был Джет. Он отполз от окна на четвереньках. Когда он закончил, то посмотрел на меня с несчастным выражением лица. — Ты тоже? - спросил он. А затем, словно в насмешку надо мной, его тоже начало рвать.
Так вот почему он покинул свой пост у двери – рвотные позывы, должно быть, поразили его всего за несколько мгновений до того, как поразили меня.
Довольно долго нас обоих мучила тошнота. Джет оставался все там же, на четвереньках, пока я высовывался из окна. Постепенно позывы утихли, затем вернулись, затем снова стихли.
Вытирая рот, Джет заговорил слабым голосом: — От чего это, как ты думаешь...?
— Курица, - сказал я.
Он кивнул, затем снова забился в конвульсиях. Казалось поразительным, что внутри такого маленького человечка могло быть столько всего, что требовало выхода наружу.
Наконец моя тошнота утихла, оставив меня слабым и измученным. Я обернулся и увидел, что Тети исчезла из комнаты. Ее оттолкнула моя болезнь, или ее тоже начало тошнить?
Как бы то ни было, я был рад, что меня оставили в покое, когда я, пошатываясь, пересек комнату и упал обратно в постель. Я поморщился, когда моя голова коснулась не мягкой подушки, а твердого, набитого мешка с сокровищами. По крайней мере, проблема с рубином дала мне пищу для размышлений, помимо моих физических страданий, и я обнаружил, что, сжимая мешок, постепенно, порывисто возвращаясь в царство тревожных снов.
Я встал на рассвете. Джет вернулся в комнату и занял свое место на полу перед дверью. Я разбудил его локтем и сказал, чтобы он пошел и приготовил верблюда, чтобы мы могли немедленно отправиться в путь.
— Но я не знаю, как снаряжать верблюда, - пожаловался он.
— Ты же видел, как я вчера надевал на него снаряжение, и даже помог мне его снять. Можешь хотя бы наполнить бурдюки водой.
— Что, если эта зверюга меня укусит?
— Я же говорил тебе, верблюды никогда не кусаются. А теперь беги.
