Через «Б» «А» впервые осознал всю белизну и обширность белой палубы, увидел высокий фальшборт с длинной белой полосой по кромке, выше которой блестело синее море с пенистыми гребнями волн, разрезаемое плавным движением корабля. Над головой раздувались на мачтах белые паруса, один выше другого, в столь большом количестве, что они почти заслоняли собой голубое небо, слегка тронутое там и тут белыми облачками. Казалось, это судно не было военным, а униформа офицеров была не военно-морской, но только похожей на неё…
«А» также осознал и отметил костюм «Б»: укороченный алый китель, плотно облегающий тело, с двумя рядами позолоченных пуговиц, с небольшими фалдами сзади, и белые брюки. Обшлага, или манжеты, были жёлтыми. «А» отметил, что ткань была грубее и тоньше, чем материал, используемый для полной парадной униформы нашего времени; поверхность была более шершавой, не очень гладкой. Он отметил высокий воротник или широкий шарф и почувствовал, как его шее тесно в нём.
Как только он сошёл с широкого трапа, то сразу увидел смотрящего на него офицера, одетого так же, как и он. Это был юноша, сильно уступающий ему в росте, со светлыми, почти жёлтыми волосами и намечающимися бакенбардами и усами; он сказал с улыбкой: «О! Вам уже лучше. Будем рады снова видеть вас в наших рядах».
«А» отметил в «Б» чувство превосходства и снисходительности, возникающее, когда разговариваешь с тем, кто ниже тебя на общественной лестнице, но, подчиняясь некому негласному правилу, играешь какое-то время свою роль. Казалось, эта искусственность ни на минуту не отпускала «Б». И если для «Б» в таком поведении не было ничего противоестественного, то «А» никак не мог отделаться от чувства, что на самом-то деле «Б» не всегда хорошо играл свою роль.
Как только «Б» начал говорить, эта сцена померкла, как будто смыкающиеся с двух сторон виньетки закрыли картину.
Затем возникла другая сцена, явно спустя много дней. Его взору открылась большая каюта с низким потолком и с видом через окна в корме корабля. В каюте были старшие офицеры, стоящие вокруг двух или трёх сидящих за столом, на котором было разбросано много морских и сухопутных карт. «Б», хотя и был очень молод, судя по всему, имел высокое положение и воспринимался как ровня этим другим… Особенно запомнилась одна карта с фарватером какой-то реки.
За этой сценой сразу последовала следующая. Ощущение сильной жары, угнетённости, влажности, депрессии и усталости от таких условий. Возникла большая, дощатая и бедно обставленная комната с низким потолком, через открытые двери и окна которой была видна узкая галерея или длинная палуба, а за ней простиралась гладь воды, тускло блестевшая в ночи сквозь заросли тёмной растительности. Большая баржа с рубкой почти по всей её длине, пришвартованная к поросшему буйной растительностью речному берегу; было душно и влажно, одолевали москиты; ощущались усталость, томительность и безнадёжность положения. А хуже всего была жара. Показались хмурые старшие офицеры, по большей части ослабленные болезнью и растущим безразличием от ощущения того, что о них забыли; было видно, что эти утомлённые люди основательно потрёпаны, что их поход завершён и что теперь они только и ждут, когда же о них наконец вспомнят.
Всё это «А» узнавал, мгновенно считывая мысли «Б». Он знал теперь и внешность «Б». Тот был высок, широкоплеч, с необычайно развитой мускулатурой и тёмными волосами, от природы энергичный.
Казалось, что теперь «Б» был главным действующим лицом на сцене, хотя рядом с ним находились старшие офицеры, превосходившие его и годами. Видимо, только он оставался всё ещё полным сил и пытался преодолеть апатию других, увлекая их игрой «толкни монетку» на новый лад: с людьми вместо монет. Несмотря на то, что в комнате толпились люди, их теснили, чтобы было больше места. Каждый брал короткий разбег до отметки на полу и старался скользить как можно дальше по палубе, место окончания скольжения отмечалось мелом. Конечно, от такого занятия становилось ещё хуже от почти невыносимой духоты и жары, но это развлечение было хотя бы новым и потому на какое-то время отвлекающим от скуки, поскольку увлечённость этим утомительным состязанием помогала отключить ум с постоянно вертевшимися в нём мыслями: «Ну когда же они вспомнят о нас? Когда мы отправимся домой?»
И всегда удушливая жара, москиты, высокие тугие воротнички и ощущение того, что о нас забыли, почти переходящее в отчаяние.
