Генриетта сказала мне, что она всегда любила животных, политикой же совсем не интересовалась. Жизнь она предпочитала вести тихую и мало интересовалась общественными событиями или другими вещами за пределами круга её интересов. Она старалась по возможности избегать любых скоплений народа, будь то в подземке, на концерте, в театре, в цирке и в других общественных местах. Она любила музыку, но сказала, что не придёт на концерт на большом стадионе имени Льюисона в Нью-Йорке, даже если ей предложат 1000 долларов; однажды она даже покинула оперу в конце первого акта, потому что ей стало не по себе в толпе зрителей. Когда она ходила в кино, то сразу изучала, где находятся двери для выхода. Слово «фобия» не покажется слишком сильным для описания её неприязни к скоплениям людей.
В детстве и ранней юности Генриетта была сдержанной и даже робкой. С годами она научилась не стесняться выражать твёрдость и настойчивость.
В детстве (да и в зрелом возрасте) Генриетта не испытывала особенного интереса или влечения к Испании. Она никогда не пыталась изучать испанский язык. К Франции она также не испытывала в молодости особого интереса, хотя после того, как она пожила там в зрелом возрасте, сильно привязалась к этой стране.
В своей живописи Генриетта была склонна подражать стилю мастеров XVII–XVIII веков. Стиль импрессионистов её не волновал, в равной мере она избегала «фотографической» точности некоторых портретистов. Она гордилась своим отказом льстить натурщикам и старалась отображать их характер таким, каким она видела его, а не таким, каким им хотелось увидеть его на картине. (В этом смысле она походила на Гойю, который прославился откровенностью своих портретов.) Однако ничуть не меньше она хотела изображать лучшие черты характера, когда находила их.
В таблице 3 я составил список различных опытов и черт характера трёх личностей, сведения о которых я почерпнул из доступной мне информации. Те пункты, которые были приведены в жизнеописании Гойи д’Орсом, книгу которого Генриетта прочла до моего разговора с ней о её собственных чертах и опытах, я отметил звёздочкой. Её знание о некоторых подробностях жизни Росарио и Леокадии могло повлиять на её ответы на мои вопросы о ней самой.
Комментарий
Эта последняя возможность может ослабить, но вряд ли исключить преобладающие свидетельства соответствий между Росарио и Генриеттой в их сравнении с таковыми между Леокадией и Генриеттой. Я полагаю, что Генриетте было всё равно – по крайней мере на уровне сознательного ума, – была она перерождением Леокадии или Росарио.
Два более поздних случая, имеющие некоторое сходство
Очевидная слабость этого случая состоит в том, что он абсолютно зависим от неподтверждённых воспоминаний самой Генриетты Рус. Неизменность описания ею своих опытов в течение всех 30 лет после нашего знакомства несколько сглаживает этот недостаток, но не удаляет его.
Если мы примем перевоплощение как наилучшее объяснение этого случая, тогда он станет одним из немногих, в которых у нас есть свидетельство о переносе из одной жизни в другую таланта, в данном случае к рисованию, поскольку и Росарио Вейсс, и Генриетта продемонстрировали эту свою способность ещё в детстве.
Таблица 3. Краткий обзор опытов и черт Леокадии Вейсс, Росарио Вейсс и Генриетты Рус
Пункты, отмеченные звёздочкой, были освещены в книге д’Орса о жизни Гойи (1928) – значит, Генриетта Рус узнала об этом обычным способом ранее, чем она ответила на вопросы о себе.
Я знаю только ещё два случая, когда художники утверждали, что они писали, находясь под воздействием личности, лишённой тела. Это случаи Фредерика Томпсона и Огюстена Лесажа.
Случай Фредерика Томпсона скрупулёзно исследовал Дж. Г. Хислоп, который опубликовал о нём обстоятельный доклад (1909), а также более короткий рассказ (1919). Исследуемый был американским гравёром, почти не имевшим интереса и способностей к рисованию и никогда не учившимся этому. Тем не менее в 1905 году он неожиданно начал регулярно испытывать сильное желание рисовать. Ему казалось, что побуждения к этому приходили к нему от довольно известного художника Роберта Свейна Гиффорда. Томпсон знал о Гиффорде немного; ему не было известно о том, что он умер примерно за шесть месяцев до того, как он почувствовал желание рисовать.
