Века прошли после Большого Песца. Люди живут новом средневековье, разве что с лучшими технологиями, теми, что не утратили. И все возвращается на круги своя: войны, религиозные распри, жестокость и алчность правят миром.Мрачный роман о мрачных событиях.Роман окончен.
Стук копыт донесся с улицы, частый, быстро приближающийся.
— Это кто там в галоп скачет? — спросил я, вскинувшись и откладывая в сторону охапку сена, которое собирался закинуть в кормушку гнедой.
— Я гляну! — крикнул Олвин, и бросился к воротам конюшни, откуда в пыльное ее нутро врывался беспощадно поток солнечного света.
Сын бегом пронесся мимо меня, встал в воротах, отчего свет словно трафаретом вырезал из действительности его тощую и жилистую мальчишескую фигуру — мускулистый торс, узкие бедра, с которых съезжали широкие штаны и свалились бы, если бы не помочь через плечо.
— Отец, вестник!
И действительно, с улицы донеслась визгливая трель свистка, вынудившая меня броситься следом за сыном. Сел, смуглый и темноволосый сын старосты, мальчишка четырнадцати лет, ровесник моего Олвина, уже гарцевал на тонконогой серой кобыле прямо перед воротами загоны, размахивая желтым флажком на тонкой пике.
— Олвин, что за шум? — крикнул я.
— Сбор на площади всех Вольных! Опять степняки близко!
Голос у него ломался по возрасту, поэтому всю эту короткую речь он умудрился прокричать на разные голоса, от ломающегося баска до визгливого фальцета.
— Ты уже обратно?
— Да, мастер Арвин! — крикнул он. — К Толстому Бэллу загляну, и все.
— Буду! — крикнул я.
Сел толкнул лошадь ногами, и та с места пошла рысью, поднимая облачка пыли копытами. Я посмотрел ему вслед, чувствуя какое-то смутное беспокойство. Появление кочевников не такой уж большой сюрприз, пару раз в год они появляются неподалеку и нападают далеко не всегда, и то, когда уверены в безнаказанности, но вот сейчас словно что-то засвербело в середине груди, нечто смутное.
— Отец, седлать? — подскочил ко мне с вопросом Олвин.
— Давай, сынок, Шутника седлай. — кивнул я и направился к дому.
Шутник конек молодой, еще с норовом, ему полезно лишний раз под седлом пробежаться, привыкнуть к хозяйской руке. А вот как привыкнет, тут ему цены не будет, таких коней в окрестностях ни у кого нет. Если бы флажок на пике красным был, то тогда не до выучки было бы, оседлал бы гнедого Кузнеца, мощного и зрелого мерина, обученного и строю, и бою, и сразу на сбор бы отправился, но раз флажок был желтым, то срочности нет. Может, выступим завтра, а может и вовсе не выступим, а только разъезды отправим, следить, как бы беспокойные наши соседи чего-то не начудили. Впрочем, что они за соседи? Перекати-поле, приходят и уходят, разве что приход их обычно мало радости доставляет.
Широким шагом, торопясь, прошел через двор, к дому, большому, низкому, с бойницами вместо окон, выходящими наружу. Толкнул тяжелую деревянную дверь и очутился во внутреннем дворе. На плетеных травяных циновках, под навесом, играли с кошкой двое детей, девочка и маленький мальчик, дочка и младший сын.
— Папа! — вскочила на ноги семилетняя Лиана. — Возьмешь нас завтра в город?
— В город? — сделал вид, что озадачился я. — А ты маме помогала?
— Я с Димом сижу! — она обличающим жестом указала на малыша. — И обед готовить помогала.
— Ну, тогда подумать надо, — развел я руками. — А вообще, княжна моя, не знаю я точно, сбор объявили.
Что такое «сбор» знают даже дети, поэтому Лиана погрустнела и принялась возиться с кошкой. А ведь время самое ярмарочное, осень начинается. Мы коней продали закупщикам армии князя Валашского, за хорошую цену, все вокруг торгуют и расторговываются, в городках веселье, все отдыхают. Но, долг есть долг, от степняков всего можно ждать. Могут попасти свои табуны и стада вдалеке, да и уйти, а могут, если слабину заметят, напасть. И тогда все, беда, все сожгут, все разграбят, всех кого смогут, в плен угонят.
Толкнув дверь, вошел в полумрак горницы, дал короткий поклон алтарю — маленькой плошке с горящим фитилем, плававшей в чаше с водой, Брату с Сестрой уважение от нашего дома.
Жена возилась у стола, собираясь накрывать на обед. Я глянул на нее исподтишка — словно и не было ей сорока лет и пяти детей, из которых боги двоих прибрали в младенчестве. Все такое же гибкое и сильное тело, все так же густы ее светлые волосы, собранные в длинный конский хвост на затылке, и шея до сих пор без единой морщины, словно не четыре десятка лет ей, а в два раза меньше.
Обернулась, насторожилась. Сразу чувствует, когда что-то не так.
— Полдничать не останешься?
— Заверни что-нибудь, по дороге поем, — сказал я, обняв ее за плечи и поцеловав в пахнущую ванилью щеку. Она еще и булочки испекла.
— Вот булочек закинь пару, их и съем по дороге.
— Сбор? — спросила она. — Я коня слышала.
— Сбор, — кивнул я. — Но пика желтая, особой тревоги нет.
