Река полностью

Я выхожу на другой берег реки, подъем крутой. Тут никто не ходит. Склон зарос первобытным лесом. Но у меня под мышкой ноты, и я чувствую себя старомодным пожилым человеком, этаким чудаком в Альпах. Я форсирую природу, чтобы дойти до, или вернуться от, педагога, от которого зависит моя жизнь. Педагога, который может помочь мне вновь обрести контроль над собой и поведет меня к выбранной мною цели. Педагога, который способен углубить само понятие культура.Который в искусстве нашел смысл жизни. Тот смысл, которого не нашла Карсон Мак-Каллерс. И который пытается найти Марианне Скууг.

Я стою перед темным домом, освещенным ярким холодным солнцем, и чувствую напряжение. С последнего раза прошло всего две недели, а как изменилась за это время моя жизнь! Как мне сообщить ей об этом?

Двери открывает Турфинн Люнге. Волосы растрепаны. В уголках рта, как всегда, засохла слюна.

— Ты? — удивляется он, тараща на меня глаза.

— Да, я. Может быть, я не вовремя?

— Ты всегда вовремя. — Турфинн распахивает дверь и впускает меня в дом. — Я просто задумался. У меня только что был интереснейший разговор с Петером Весселем Запффе. Он относится к тем писателям-психоаналитикам, которые настаивают на том, что пессимизм следует объяснять невротическими причинами. Ты с этим согласен?

— Не уверен, — отвечаю я.

— Понимаю. Сам Запффе тоже не был в этом уверен, когда писал свою работу «О трагическом». По-моему, невроз вполне может быть причиной того, что больной человек, благодаря своей высокодифференцированной нервной жизни и травматическим переживаниям, может более глубоко, так сказать, профессиональноувидеть условия человеческой жизни, и частично, и метафизически.

Я думаю о разговоре, только что состоявшемся у меня с Марианне, о покорности, и в животе у меня начинаются колики.

— Ты хочешь сказать, что депрессия — это здороваяреакция? — спрашиваю я.

— В известном смысле, — отвечает Турфинн Люнге, глядя на меня. — Что с тобой случилось в последний раз? Сельма плохо обошлась с тобой?

— Я это заслужил.

— Иди к ней. Она уже ждет тебя, — говорит он.

Сельма Люнге, как всегда, восседает в своем кресле, безупречно подкрашенная, — живопись высшего класса в миниатюре. Кошка сидит на своем месте в углу. Хотя Сельма Люнге и не лежит полуодетая на постели, положив руку на лобок, что-то в ней заставляет меня вспомнить «Олимпию» Эдуарда Мане. В ее позе есть что-то гордое и одновременно фривольное. В таком случае, я — негр с букетом цветов, готовый повиноваться ее малейшему знаку, чего бы она от меня ни потребовала. Да, думаю я, мне остается только ждать приказа.

— Мой мальчик, — говорит она, в противоположность Марианне, которая всегда зовет меня «мальчик мой». — Рада тебя видеть.

Она не встает, но делает знак, чтобы я сел в другое кресло. Начало наших занятий всегда очень формальное. Может быть, она делает это сознательно, думаю я. Чтобы подготовить мои нервы к тому, с чем им придется справляться, когда я один выйду на сцену.

— Как у тебя прошли эти недели? — спрашивает она.

— У меня многое изменилось, — честно признаюсь я. Мне хочется, чтобы этот разговор остался уже позади.

— Это я поняла. Тебя не было на концерте Гилельса.

Господи, думаю я в отчаянии от своей рассеянности. Как я мог забыть об этом концерте? Эмиль Гилельс! Пианист высочайшего класса, таких в мире раз-два и обчелся. Верно-верно, он играл в Ауле два дня назад. А где я был в это время? На диване с Марианне Скууг. Мы сидели и слушали Джони Митчелл. Говорили о чем-то, что нас занимало. Я не могу признаться в этом Сельме Люнге.

Но она сама приходит мне на помощь. Видит по моему лицу, что я пытаюсь что-то сказать ей.