— Вообще-то нет. Марианне была уверена, что Аня уедет учиться за границу. Она думала и надеялась, что Брур останется жить в их доме. Что он устроит свою жизнь, уже не заботясь о ней. Понимаешь, у нас были вполне конкретные планы. У меня большая квартира в Скарпсну. Мы собирались ее продать и купить себе дом где-нибудь на берегу, например на Цейлоне.
— Сбежать от всего?
— Нам это не казалось бегством. Мы только хотели спокойной жизни. Думаю, Марианне безумно устала от мелочности Брура. Ты знаешь Марианне. Теперь она будет с тобой. Ты понимаешь, что она не терпит, чтобы ее все время контролировали. Вот я могла бы с этим справиться. Потому что тоже терпеть не могу, когда меня все время проверяют. Я понимала, что ее мучит.
— Вам сейчас тяжело?
— Почему мне должно быть тяжело?
— Из-за вашего разрыва.
— С Марианне Скууг нельзя порвать навсегда. Ты сам это увидишь.
— Так вы все еще бываете вместе?
— Нет, не в том смысле. Но мы никогда не освободимся друг от друга. Во всяком случае, духовно.
— Вы ревнуете ко мне?
Иселин Хоффманн фыркает.
— Ревную, к
Мой день рождения. Марианне об этом не знает. Я праздную его в доме Скууга с Ребеккой, которая привезла торт с марципаном из кондитерской «Халворсена». Но я не болен.
— Ешь, — говорит она и смотрит на меня с любовью и каким-то огорчением в глазах.
— Очень вкусно. — Я смакую торт.
— Хороший песик, — говорит Ребекка. — Ты уже большой мальчик. Вообще-то по случаю дня рождения ты вполне заслужил blow job, Аксель.
— Что такое blow job? — спрашиваю я.
— Сейчас узнаешь, — отвечает она и прижимает мою спину к спинке диванчика Ле Корбюзье.
— Нет, — говорю я, понимая, что сейчас произойдет. — Не сейчас. Пощади. Ребекка, милая, только не сейчас!
Потом мы пьем чай. Я рад приходу Ребекки. И немного смущен. Ведь ей не присуща сдержанность. Она смотрит на меня огорченно, как старшая сестра и собственница.
— Может быть, теперь ты меня лучше понимаешь? — спрашивает она.
— Почему?
— Потому что у тебя было время подумать, потому что ты помнишь, что я тебе сказала. Потому что у тебя есть выбор. Потому что ты можешь выбрать между счастьем и…
— И чем?
— И Марианне Скууг.
— Так же как ты выбрала между горем и Кристианом… как там его фамилия?
— Не дразни меня!
— Вспомнил, Лангбалле.
— Все, больше ни слова. Только что тебе было сделано предложение, от которого не отказываются.
— И которое я все-таки отклонил, потому что я, в противоположность тебе, придерживаюсь определенных моральных принципов.
У нее на глазах слезы.
— Ты по-настоящему ее любишь?
— Да. Без оговорок.
— Я не думала, что это так серьезно, — растерянно говорит она.
Ребекка стоит в дверях, собираясь уходить. Грустная и несчастная. Мне неприятно видеть ее такой.
— Но ты все-таки будешь свидетелем на моей свадьбе? Да?
— Обязательно, — говорю я и целую ее в щеку. — Буду, несмотря ни на что.
Сельма Люнге звонит мне через день и спрашивает, не хочу ли я у них пообедать. Видно, что она искренне беспокоится обо мне. Однако мне не хочется покидать свое добровольное одиночество. В этом одиночестве я живу в тревоге за Марианне. Но я хочу тревожиться о ней. Хочу обрести покой, думая свою думу. И раздражаюсь, когда мне мешают. В клинике сказали, что на рождественские дни Марианне отпустят домой, правда, ей придется вернуться туда уже на третий день Рождества. Так что на свадьбе Ребекки Фрост и Кристиана Лангбалле ее не будет. Может, оно и к лучшему.
Но Сельма звонит и говорит, что следующий урок со мной хочет провести в доме Скууга. Хочет послушать, как я играю на Анином рояле. В тот же вечер я звоню Марианне в клинику. Она немного напряжена, кажется далекой и как будто не понимает, о чем я ее спрашиваю.
— Ты не возражаешь, если Сельма Люнге придет в твой дом, чтобы провести со мной урок?
— Разумеется, нет, — почти раздраженно отвечает она. — Зачем ты вообще об этом спрашиваешь?
Я не знаю, что ей на это ответить. Между нами воцаряется недобрая тишина. Одна из первых, какие отныне будут регулярно случаться в эту трудную зиму.
— Хорошо, тогда она придет завтра, — говорю я.
— Пожалуйста, — коротко бросает она.
— Что ты сегодня делала? — спрашиваю я.
— Я больше не могу говорить, — быстро говорит Марианне и кладет трубку.
Мне плохо от этих коротких телефонных разговоров. Но я понимаю, что ей необходим покой. Она должна многое распутать. Понимаю по ее намекам, что врач считает, будто я могу отрицательно влиять на нее. Я не являюсь частью ее истории. Той, в которой ей надо окончательно разобраться.
Но как они могут поставить ей диагноз и вместе с тем препарировать ее таким образом? — думаю я. Считают ли они, что могут ее вылечить настолько, чтобы однажды она вышла из ворот клиники и сказала: «Вот я. У меня больше нет маниакально-депрессивных наклонностей»?
