Проснувшись утром, я понимаю, что остался один на один со всем, что меня ожидает. Марианне, как обычно, встала раньше меня и ушла на работу до того, как я проснулся. Но когда я довольно поздно — потому что она велела мне хорошо выспаться — спускаюсь в то утро в кухню, я вижу, что она приготовила мне завтрак. Яйца «в мешочек». Сок. Хлеб, масло и все остальное. Кофе в термосе. На кухонном столе записка, написанная ее твердым, немного торопливым почерком: «Я тебя люблю, мальчик мой».
Я в последний раз проигрываю свой репертуар, от «места» до «места», как мне советовала Сельма. Не следует слишком утомляться перед концертом.
Звонит телефон, это отец из Суннмёре. Он нервничает и расстроен.
— Мы с Ингеборг должны были приехать, но у Ингеборг болит колено, — говорит он.
— Я понимаю. Ничего страшного. Ты не знаешь, где сейчас Катрине?
— Нет, — уклончиво отвечает он. — Но, думаю, она вскоре вернется в Норвегию.
Мы оба умолкаем. Больше нам говорить не о чем.
— Удачи тебе, — говорит отец.
— Спасибо. Желаю Ингеборг скорее поправиться, — говорю я.
Марианне обещала не мешать мне до пяти вечера. Но я настоял, чтобы мы вместе поехали в город. Я спокоен, почти не нервничаю, хотя что-то то и дело сжимается во мне. Я принимаю ванну. Обычно я пользуюсь только душем. Но из-за нервозности меня немного знобит. Не помогает даже горячая ванна.
Наконец приходит Марианне, она появляется в дверях и машет мне большой бутылкой шампанского.
— Это мы выпьем ночью. Когда все будет уже позади, — говорит она.
Она сияет, думаю я. Глаза светятся. У нее хватит сил на нас обоих. Это меня успокаивает.
— Ты хорошо поел? — спрашивает она.
— Да. — Я смеюсь. — Мне девятнадцать лет. Я могу сам о себе позаботиться.
Я надеваю фрак, взятый напрокат по случаю концерта. Первый раз я одет так торжественно. Чувствую себя в нем скованно и странно, и он мне не идет.
Увидев меня во фраке, Марианне прыскает.
— Это действительно необходимо? — спрашивает она.
Я изображаю улыбку.
— Это тебе не Вудсток. Тут все серьезно.
Мы вместе едем на трамвае в город. Мне хочется приехать заранее. В. Гуде звонил мне и сказал, что все билеты будут распроданы. Работает сарафанное радио, сказал он. Мне это не нравится. Такое не по мне. Мне бы лучше подошло, чтобы в зале сидели тридцать незаинтересованных зрителей.
Марианне пытается взять меня за руку, но мне надо шевелить пальцами, чтобы они были мягкими. Пришло лето. Солнце стоит уже высоко.
— Я радуюсь этому лету, — говорит Марианне, чтобы как-то отвлечь меня. — Оно будет не похоже на все остальные.
Я целую ее в щеку.
— Да, — соглашаюсь я. — Время ожидания.
— Время мира, гармонии и примирения, — говорит она.
Мы выходим у Национального театра, и Марианне хочет зайти в «Блом», туда, где мы первый раз были вместе. Мы так договорились. Она выпьет там бокал вина, а я через служебный вход пойду в Аулу и разогрею рояль, до того как настройщик Виллиам Нильсен сделает последнюю проверку за пятнадцать минут до концерта.
Мы стоим в Студентерлюнден напротив Университета и входа в Аулу. Я никогда этого не забуду. Она красивая, сильная и сияющая. Смотрит мне в глаза почти с ожиданием, хотя, должно быть, и она тоже нервничает, думаю я.
— Все будет замечательно, — говорит она. — Сейчас я последний раз тебя поцелую. И ты всех сведешь с ума своим исполнением.
Она целует меня в лоб. Словно благословляет.
— Я буду сидеть в седьмом ряду и мысленно поддерживать тебя. Помни об этом.
— Только не сделай то, что однажды сделала моя сестра, — говорю я. — Она крикнула «браво!», пока я еще играл.
— Я знаю, когда нужно кричать «браво!». Не забывай, что я была в Вудстоке.
Потом она быстро обнимает меня, поворачивается и переходит улицу, направляясь к «Блому».
Я тоже перехожу через улицу и вдоль главного здания университета иду к служебному входу. Здороваюсь с Нильсеном. Он сидит в фойе для артистов и говорит, что нанесет «последний штрих», когда я проверю рояль. В. Гуде еще не пришел.
Я вхожу в пустой зал. Я совершенно один.
Сажусь за рояль.
Я знаю, что в это время Сельма Люнге устроила, так сказать, прелюдию своим именитым друзьям в гостиной «Континенталя». Знаю по собственному опыту, что к билетной кассе в двери ниже входа в Аулу стоят люди, чтобы забрать свои билеты. Знаю, что критики очнулись от послеобеденного сна и в эту минуту смотрят на часы.
Неужели зал будет полон?
Я осторожно играю, чтобы не расстроить этот относительно новый «Стейнвей», модель D. Меня немного разочаровывает, что играть на нем так легко. На прошлом стоявшем здесь инструменте играть было труднее, а значит, игра была более выразительной.
Я знакомлюсь с роялем, касаюсь всех композиторов, произведения которых буду исполнять, в нужной последовательности. Вален, Прокофьев, Шопен, Бетховен, Бах и Бёрд.
В конце я играю несколько тактов из своего хрупкого произведения — «Реки».
Виллиам Нильсен ждет меня в дверях. Я понимаю, что времени уже почти не осталось.
— Я готов, — говорю я.
— Инструмент годится? — Он всегда осторожен и внимателен, говорит ли он с Рубинштейном или со мной.
