Мы молчим. Как будто онемели от уважения к покойной. Даже Марианне, выбравшая такой открытый и непринужденный тон, испытывает неловкость. Только теперь я замечаю, что окно выходит на реку. Оно открыто, и я слышу шум воды, доносящийся снизу.
— Как хорошо, — говорю я. — Приятно слышать реку.
— Окно выходит на запад, — говорит Марианне.
— Конечно. — Я вижу, что солнце уже зашло за высокие ели, растущие под окном.
— Мне пора, — говорит Ребекка.
— Может, останешься и поешь с нами? — спрашивает Марианне.
Ребекка мотает головой:
— Я должна встретиться с Кристианом. Это мой жених.
— Тогда не смею задерживать, — с улыбкой говорит Марианне.
Я понимаю, что мне хочется, чтобы Ребекка осталась, что мне страшно остаться наедине с Марианне. Я не знал, что она приготовила ужин.
— Приходи в гости, — приглашает Марианне Ребекку. — Если захочешь, мы вместе послушаем «Ladies of the Canyon».
— С удовольствием, — говорит Ребекка.
Я стою в дверях рядом с моей квартирной хозяйкой и чувствую, что краснею. Ребекка замечает это и, как всегда, спешит поддразнить меня:
— Почему ты покраснел, Аксель?
— Коробки оказались тяжелее, чем я думал.
— Ах, вот в чем дело! — Она демонстративно целует меня в губы. — Желаю удачи, дорогой!
— Спасибо. И спасибо за помощь. Привет Кристиану, с которым я еще незнаком.
— Передам, — говорит Ребекка. — Берегите его, — просит она Марианне, сверкнув глазами. — Заставьте его полюбить Джони Митчелл. Вне дома он совершенно беспомощен. Только и знает, что занимается. Бедняжка. Правда, он слишком много занимается. И даже не знает, кто такие «Битлз».
— Сделаю все, что от меня зависит, — обещает Марианне. — К тому же я не разрешаю заниматься вечером. Ничего другого квартирная хозяйка не может запретить этому молодому целеустремленному человеку.
— Это верно, — соглашается Ребекка. И протягивает Марианне руку. — Спасибо, фру Скууг. Мне было приятно с вами познакомиться.
— Марианне. Зови меня просто Марианне.
— Хорошо, — говорит Ребекка и идет к машине. Машет нам и уезжает в город, в мою квартиру, к своему жениху. Господи, думаю я, что я наделал!
На кухне я вижу, что Марианне поставила на стол бутылку красного вина. Почему меня так интересует вино? — думаю я, с болью понимая, что алкоголь в нашей семье слабое место. Мама выпила много вина перед тем, как утонула в водопаде. Но передается ли это по наследству?
Все лето мне хотелось выпить. Ребекка научила меня пить белое вино. «Оно пробуждает в человеке творческие способности», — говорила она. И была права. Белое вино стимулировало. Когда я пил белое вино, ко мне приходили концертные планы. Я придумывал изысканные программы, соединял композиторов, говорил о еще не прочитанных книгах, о великих симфониях. Красное вино действовало иначе. Оно было как наркотик в крови, давало желанное опьянение, не притупляя чувств. Но от него я становился тяжелым, очень тяжелым. Красное вино хорошо для людей, которые тоскуют по чему-то, чего у них нет, а если и не тоскуют, то хотя бы стремятся отдохнуть от самих себя. Белое вино для людей, которым всегда нужен стимулятор. Есть люди, пьющие красное вино, а есть — пьющие белое. Ребекка явно принадлежала к тем, кто пьет белое вино. А Марианне, наверное, — красное. Что предпочитал я сам, не знаю. Знаю только, что мне нравилось пить вино и что для пианиста это губительно.
Марианне стоит у меня за спиной и читает мои мысли:
— Можешь пить колу, если хочешь.
— Красное вино подойдет.
— Я помню, тогда, в «Бломе», ты заказал красное вино.
Значит, она не забыла «Блом», думаю я.
— Тогда мне было семнадцать, — говорю я.
— Я не знала. Думала, тебе уже восемнадцать. Ты не по годам взрослый.
Она жестом приглашает меня к столу.
— Моя мама любила красное вино, — говорю я.
— Знаю. Она была моей пациенткой. Теперь, когда ее уже нет, я могу это сказать. По крайней мере, ее сыну. Твою маму огорчала ее привязанность к алкоголю.
— Да. Она ее и сгубила. Мама выпила почти две бутылки у Татарской горки до того, как это случилось. От красного вина она становилась мрачной. В последние годы я замечал, что она начинала сердиться уже после нескольких рюмок. Мне тяжело думать, что она утонула сердитой.
— Так бывает, — говорит Марианне, поливая салат заправкой.
— Помочь тебе? Я могу нарезать хлеб, — предлагаю я.
— Да, пожалуйста. Ты хотел еще что-нибудь рассказать о своей маме?
— Нет. — Я узнаю нож, которым в тот раз порезалась Аня. — Я вспомнил о ней только потому, что знал, что она у тебя лечилась.
— А что сейчас делает твой отец? — Марианне накладывает на тарелки куриные крылышки и салат, сначала — мне, потом — себе.
— Он переехал в Суннмёре к одной деловой даме по имени Ингеборг. Они собираются вместе продавать дамское белье. Я уже давно ничего о нем не знаю.
Марианне внимательно меня слушает.
— Мужчины плохо умеют справляться с горем, — говорит она. — И не выносят одиночества. Многие сразу же находят себе даму сердца.
