Рахманиновы рано вышли из дома, слуги еще возились с багажом, пристраивая его в экипаже.
— Давай пройдемся немного, — предложил Рахманинов жене.
Они пересекли сад и вышли за ворота.
— Как я люблю все это, — сказал Рахманинов. — И до чего же не хочется уезжать.
— Вот те раз! Но ты же сам заторопил отъезд.
— Надо работать. Столько времени потеряно. Ты знаешь, я решил стать гениальным и богатым.
— Ого! — засмеялась Наталия Александровна. — Какие грандиозные планы.
— Твой отец спит и видит избавиться от Ивановки. А я хочу вернуться сюда не гостем, а хозяином.
— Зачем тебе эта обуза? На имении громадный долг.
— Я все знаю. Но если у меня будет успех, а он будет… С неудачами покончено…
— И это говорит странствующий музыкант!..
— Я слишком долго странствовал. И хочу прикрепиться к земле. Я люблю землю, это у меня с детства. Люблю копаться в ней, люблю нюхать, люблю все, что на ней растет. Лишь это — истинное, все остальное — мираж.
— Я не знала, что твои мечты так материальны.
— Тут другое… Совсем маленьким мальчиком я остался бездомным. И все время скитался… Какие-то родственники, профессор Зверев, ваш дом, Скалоны, Крейцеры, холостяцкие квартиры друзей, номера «Америки» — вечно без своего угла. Я хочу взять реванш за маленького бродягу и за нищего студента. Я хочу, чтобы у наших детей был дом, настоящий дом на прочной русской земле. Все зыбко, лишь над одним не властно время: сменяются царства, идеи, нравы, а земля лежит в своих пределах, и дом стоит, и лишь это твердо в нашем неверном мире.
— Мне все это очень близко, Сережа. Лишь бы ты не надорвался.
— У меня сил на десятерых. Ты разве не видишь, что я стал совсем другим человеком?
Слышится голос Марины:
— Можно ехать!..
И как некогда, удаляются от Ивановской усадьбы два экипажа. И как некогда, скрываясь за деревьями и кустами, пробирается следом за отъезжающими Иван — только не сопливый мальчишка, а сильный, опасный мужик.
Москва. Концертный зал в здании Благородного собрания. Исполняется До-минорный концерт Рахманинова. Дирижирует Зилоти, за роялем — Рахманинов. Финальная часть.
Овации зала. Капельдинер выносит огромный букет белой, будто росой обрызганной сирени…
Петербург. Концертный зал. Заключительная часть кантаты «Весна». И опять от незримого дарителя или дарительницы Рахманинову передают букет белой сирени.
Харьков. Концертный зал. Рахманинов завершил на бис один из своих прелюдов. Овации. Он раскланивается: высокий, худой, в строжайшем, чуть старомодном фраке. Проходит в артистическую уборную, где его ожидает огромный букет белой сирени.
— Кто прислал? — спросил он служителя.
— Не могу знать, — склонился тот в поклоне.
Вошла Наталия Александровна, всплеснула руками.
— Белая сирень! Конечно, это женщина. Фея сирени. Ни один, даже самый фанатичный, поклонник не стал бы ездить за тобой из города в город.
— И не стал бы скрываться, — добавил Рахманинов.
— Будь я склонна к мистике, то решила бы, что это Верочкина душа подает тебе знак оттуда.
— Бедная Верочка! — прошептал Рахманинов, погружая лицо в сирень.
Ивановка. На кухне Иван в звериной тоске приканчивал второй штоф в компании с сильно постаревшим садовником, дремучим сторожем с берданкой и каким-то захожим мужиком.
— В Липовке двор господский сожгли, — сообщил зашелец.
— Кто поджег? — поинтересуется, закусывая, садовник.
— Никого не снымали. Всех мужиков в уезд таскали, ни один слова не вякнул.
— Коли держаться друг за дружку да с умом — можно всю губернию поднять, — сказал Иван.
— Чур тебя! — испугался садовник. — Ври, да знай меру.
— Холопья душа! — плюнул Иван.
Садовник тоже плюнул:
— Тьфу, каторжный!..
— Наших господ зачем обижать? — прошамкал сторож. — Они к мужикам завсегда… Справедливые господа.
— Притворство одно! — Иван поднялся, расправил плечи. — Ох, скушно с вами. Куда все люди-то подевались? Вглыбь, что ли, ушли? Одно дерьмо сверху плавает.
— В Липовке пошукай, — посоветовал дед. — Мы тебе не союзники.
— Есть люди! — посветлел лицом Иван. — Я их найду. Мы такой костерище запалим! — Пошатываясь, вышел из дома.
Он брел в темноту, проборматывая с подвывом только что родившуюся в нем песню:
Снова прошло десятилетие или около того. И опять — Ивановка, которую коснулись серьезные преобразования. Рыча, фырча, источая синий дым, по полю полз один из первых в России — трактор «Фордзон», таща за собой сенокосилку. Трактором управлял «механизатор», видать где-то нанятый: на нем тужурка, кожаный картуз, защитные очки, перчатки с крагами, а с косилкой возился местный мужичонка в довольно злом виде: порты, рваная рубаха, запорошенная пылью белобрысая голова. Это Иван, сильно слинявший за последние годы. Вместо тугих, казалось, способных звенеть кудрей, его крепкий череп покрывала какая-то увядшая травка.
