— Да разве это мороженое?.. Помнишь, какое мороженое мы крутили в Ивановке? Сливочное, шоколадное, с орехами, с цукатами, лимонное… — Он круто оборвал, подметив насмешливый огонек в глазах жены. — Боже мой, какое тут небо! И ветви пиний подчеркивают его синеву. Поистине небо рая… — Он глубоко вздохнул, еще раз посмотрел на чужую синеву чужого неба и глухо добавил: — Если это рай, то я хотел бы очутиться в аду.
— Знаешь, Сереженька, я все боюсь, что ты перерабатываешь. Но похоже, любая работа тебе полезнее, чем такой отдых. Беспрерывное расчесывание болячек, самоедство, не знаю, как уж сказать…
— Прости, Наташа, я утратил самоконтроль. Это безобразно. Такой день, и легкий бриз с озера, и сколько веселых туристов!.. Ты заметила, что зажиточные англичанки в старости превращаются в лошадей? Они не говорят, а ржут. У них огромная голова, желтые резцы, и мне хочется дать им сена. А каждая старая немка — смесь Брунгильды с гигантской черепахой.
— То ли дело у нас в Ивановке: сплошь писаные красавицы!
Рахманинов опять попался.
— Я вообще поклонник отечественной красоты. Да это неудивительно. Чем объяснить сумасшедший успех Малявина? Он пишет ядреных русских баб, и на их круглых, румяных, веселых лицах сходятся все: французы, немцы, итальянцы…
— Не надо перечислять все нации. Ты меня убедил. В конце концов, я тоже русская.
— А как же! — возликовал Рахманинов. — Ты не замечаешь, как на тебя заглядываются! На старости лет я стал тебя ревновать.
— К кому?
— Ко всем. К липким, назойливым взглядам. Здесь встают, когда женщина входит в трамвай, и тут же мысленно ее раздевают. Женщин не уважают.
— Не то что у нас в Ивановке!
— Ты не смейся. Русский мужик может прибить жену, но он ее чтит, она ему во всем друг, товарищ, помощник, свой брат, защитник и спасение. Западная эмансипация — сплошное лицемерие. Настоящее равенство только у нас.
— Где это «у нас», Сережа?
— Дома. На Родине. В России.
— Когда ты говоришь слово «Россия», что перед тобой? Мы же совсем не знаем сегодняшней России. Газетные сплетни, слухи, анекдоты, хула и восторги — это еще не Россия. А как там пахнет сейчас, как выглядят улицы, прохожие, о чем разговаривают, спорят, как гуляют в праздники, как смеются, плачут, поют, танцуют…
— А может, и лучше не знать этого?.. С меня довольно, что наш старый приятель Иван — самый главный комиссар.
— С чего ты взял?
— Высчитал. Он шел прямо к цели.
— Ты не слишком проницателен.
— А откуда ты знаешь?
— Не хотела тебе говорить. Думала — сюрпризом. Но ты сегодня так желчен, нервен и несчастен, что придется сказать.
— Не тяни.
— Я решила: раз не мы — к Родине, то пусть Родина — к нам. И вызвала…
— Марину, — тихо сказал Рахманинов.
— Завтра она будет здесь.
— Как тебе удалось?
— Очень просто. Послала письмо, деньги, все объяснила. Никаких препятствий не чинили.
— Надо же — Марина едет! — Рахманинов простонародным жестом потер руки. — Срочно вызову Федора. Пусть берет в охапку своих парней и катит сюда. Устроим русский пир: со щами, пирогами, блинами и песнями. Федор куражится, а сам люто тоскует. Хоть отведет душу… А как же комиссар Иван ее отпустил?
— Иван в деревне. Если он и комиссар, то очень маленький. Марина, как верный пес, сторожит наше место.
— А она ведь уже не молодая, — удивленно произнес Рахманинов.
— Почти моих лет, — вздохнула Наталия Александровна. — Но у меня взрослые дочери, внучка, а у нее?..
— Я начинаю другими глазами смотреть на Ивана, — задумчиво сказал Рахманинов. — Мы действительно заели ее век.
— И продолжаем это делать.
— Вот типично русская интеллигентская манера: немедля испортить себе любую радость. Давай не будем рефлектировать хоть на короткое время. Марина едет, Марина!.. — запел он во все горло…
На другой день Рахманиновы встречали Марину.
Подошел поезд, и появилась Марина. Рахманинов смотрел и не понимал: она это или не она? Вроде бы не очень изменилась: те же горячие щеки, ясные жемчужные глаза, свежий рот, прямой стан, только похудела сильно, отчего заострились скулы и вырисовались ключицы. А вот голова ее, золотисто-каштановая голова, стала совсем седой. И если посмотреть на волосы — старуха, забыть о них — та же красавица Марина.
Женщины расцеловались щека в щеку, всплакнули. Настала очередь здороваться Рахманинову, он церемонно поднес руку Марины к своим губам.
— Господь с вами, Сергей Васильич! У меня руки плохие, кухней пропахли.
И разрумянившаяся Марина сама хотела поцеловать руку Рахманинову. Он успел помешать ее намерению.
— Да что вы, как маленькие! — прикрикнула на них Наталия Александровна. — Поцелуйтесь по-человечески.
Что они и сделали, странно смутившись…
А потом они сидели за самоваром, Марина — впервые за одним столом с хозяевами. Это ей мешало, как и то, что Наталия Александровна подавала ей чай, спрашивала, сколько кусков сахара положить, накладывала варенья. Она все порывалась услужить, но хозяйка делала большие глаза, и Марина опускалась на свое место возле Рахманинова.
— И памятник Пушкину стоит? — улыбался Рахманинов, продолжая расспрашивать Марину.
— Куда же ему деться? Все на своем месте, Сергей Васильич.
