Сергеев надел куртку и вышел на улицу. Ветер, накинувшись сбоку, привалил его к воротам. Сергеев с трудом отлепился от жестких досок и, налегая грудью на тугую струю, как бурлаки на лямку, пошел вперед. Свернув за угол, он получил ветер в спину, теперь пришлось притормаживать, словно при спуске с горы.
А на воде Сергеев обнаружил, что в пространстве сшибаются два ветра и поочередно берут верх. То его несло к колокольне так, что он не поспевал веслами за лётом лодки, то гнало назад, и, расходуя себя до конца, он мог лишь оставаться на месте. И пушечно хлопали незримые полотнища. Что же делается там, внутри серебристо светящейся в прозорах, будто источающей собственный свет колокольне? С чуть натянутой улыбкой Сергеев думал, что сегодня узнает, как озвучены броккенские ассамблеи, когда шабаш в полном разгаре.
Он ошибся — необыкновенный музыкальный инструмент умел брать из разнуздавшейся стихии лишь нужное для своих целей. Конечно, не тонкая жалоба божевольного Николки у царского крыльца, не девичьи нежные охи да ахи наполняли непривычно высвеченное каменное тело, но перелился тут волчий вой полуночника в мелодичные звоны, и хоть чаще прежнего случались щемяще-пронзительные оскользы, побеждала гармония; пусть в этой благостройности преобладали тоска и мука, но не хаос, не распад, за болью угадывалось спасение, пробуждение каких-то новых странных сил. Сергеев, наверное, задремал, в короткий провал сознания ускользнули видения, навеянные музыкой, но, быть может, все, что нагрезилось и скрылось, когда-нибудь обнаружит себя в душевном настрое, или в рабочем озарении, или в поведении, в жесте добра, нечаянной радости или важной печали?
…На другой день Сергеев проснулся от сильного стука. Кто-то колотил каблуком во входную дверь. Накинув спортивный костюм, он открыл. Там стояли дети: две девочки и мальчик. Они застенчиво поздоровались, и двое сразу отступили от двери. Старшая девочка — худенькое восковое личико, очень светлые, почти белые слабые волосы — храбро попросилась зайти — взять лопаты.
— Огородники? — улыбнулся Сергеев, пропуская девочку в коридор.
— Ага, — подтвердила пришелица и утерла под носом тонким пальцем, на котором Сергеев с удивлением приметил след маникюра. — Ну, что же вы? — повернулась она к приятелям. — Забирайте!
Дети вошли и привычно направились в глубь коридора, где в чулане хранились лопаты, тяпки, грабли, разные инструменты.
— А Люда чего не пришла? — поинтересовался Сергеев — добросовестный ответственный съемщик.
Девочка глянула на него, неловко усмехнулась, как над нелепой шуткой, и снова утерла под носом, видно, продуло ее на ветру. Когда она брала лопату, черный, сильно поношенный ватник распахнулся, обнаружив вполне сформировавшуюся грудь под серой водолазкой и острый, гусиной гузкой, животик. Привет тебе, проницательный художник, островидец и остромысл!..
— Не сердитесь, Люда. Вы так молодо выглядите, мне и в голову не пришло… Спасибо вам огромное, что пустили меня.
— Ну, о чем вы? — восковистые бледные щеки чуть порозовели.
— Тетя Люд, — сказал мальчик — смешно и трогательно, поскольку был он на голову выше «тети». — Мы начнем помалу?..
— Да, да, идите. Я сейчас…
Ей что-то нужно было в комнате. Сергеев извинился за неубранную постель. Дети ушли, гремя лопатами, а Сергеев с хозяйкой дома прошли в горницу. Люда принялась шарить в комоде.
— Кофе? — предложил Сергеев.
— Кофе есть, — сказала она поспешно. — Целая банка. Растворимое. Сейчас принесу.
— Зачем? Я вам хотел предложить!
— Спасибо. Мне нельзя.
— А работать в огороде можно?
— Немножко, для вида. Чтобы ребят подбодрить.
Она отвечала быстро, тихим, неокрашенным голосом, словно издалека, и не смотрела в глаза. Достав из ящика носовой платок, она сунула его в карман ватника. Сергеев надеялся, что она о чем-то спросит и тем поможет хоть как-то оправдать вторжение в ее дом. Но она не спрашивала.
— Я вас, наверное, стесняю?
— Чего?.. Я ж — у мамы.
— Все-таки…
— Квартира пустая. Здесь никто не живет, — впервые ее голос окрасился, и сразу проглянул характер.
Автоматизм ответов, отрешенный взгляд не давали подступиться к ней, а сейчас, пусть в ничтожной малости, ощутилось твердое ядрышко личности, и сразу все стало проще. Сергеев спросил, что можно посмотреть в городе.
— Был музей. Сейчас закрыли. На инвентаризацию.
— А еще что?
— Мы одним знамениты.
— Колокольня?
Она кивнула.
— У меня лодка. Я там — каждый день.
— Я, когда молодая была… — начала Люда и замолчала.
— И что случилось в те давние годы? — улыбнулся Сергеев.
Она не отозвалась его улыбке, просто не поняла ее.
— Мы ходили туда. С Мишкой. По льду. Он мне там предложение сделал. Я и не думала ни о чем таком — Мишка, и Мишка… Со школы его знала… Как раз сочельник был. Пуржило, мело, а там музыка. Вроде вальса… В общем, поженила нас эта колокольня.
Она впервые улыбнулась, и от этой натужной, одними губами, некрасивой улыбки лицо ее стало старым. И вот такой старой девочкой она пошла работать.
