— Я за него отвечаю, — ответила Нина. — До встречи.
— Привет Якову, — сказала Евгения. Ей не хотелось уходить.
— Я всем передам приветы. Они наверняка с вниманием и надеждой следят за тобой и за твоим правительством.
Бош резким движением распахнула дверь и пошла, не оборачиваясь, по коридору.
Нина смотрела от двери, как Бош легким девичьим шагом улетает по длинному гостиничному коридору.
Нина подумала о том, что Коля, наверное, сидит сейчас голодный и даже обиженный.
Ведь для члена партии обидно недоверие товарищей.
Нина подошла к двери Беккера и, постучав, вошла, Беккер лежал на постели, не сняв сапоги.
— Товарищ Берестов, — сказала Нина. — Пошли ко мне, самовар еще горячий.
Глаза Коли были закрыты.
— Я знаю, что ты не спишь, — сказала Островская и улыбнулась: он еще совсем мальчик и обижается, как мальчик. — Вставай, вставай.
Коля открыл глаза и сел на кровати. Он вовсе не был обижен и с удовольствием поспал на мягкой постели — в жизни еще не приходилось спать в такой роскошной гостинице. Но если Нина хотела, чтобы он перестал обижаться, для этого следовало сначала обидеться. Так что Коля не смотрел на свою спутницу и скучно думал, глядя в незанавешенное синее окно: «Вот и еще один день прошел…»
Нина положила ему руку на плечо. Плечо было крепким, молодым, совсем как плечо Сурена Спагдарьяна.
Нина, хоть Коля и был убежден, что она — старая дева раньше была близка с мужчиной, с Суреном. Сурен жалел ее, но хоть и был горячим кавказским человеком, женщины в ней не понял. Они были близки всего один раз, летом, в Монастырском.
Сурен был пьян, он кашлял, и все говорили, что он скоро умрет от чахотки. Она терпела, потому что Сурен сделал ей больно, но не смогла удержаться от плача. «Я большой грешник, — говорил Сурен, — меня бог накажет. Ты весталка революции, тебя нельзя трогать». Она не поняла, зачем он это говорил. Сурен умер за несколько недель перед революцией, в Курейке, была зима, и Нина не смогла приехать на похороны.
Коля поднялся и сделал к ней шаг. Нина отшатнулась — но лишь чуть-чуть. Коля положил ей руки на плечи и притянул к себе.
— Не надо, — сказала Нина серьезно, — я весталка революции.
Коля улыбнулся. Вокруг глаз Нины было много мелких паучьих морщинок. Как будто поняв, что его взгляд критичен, Нина положила голову ему на плечо. Ее прямые черные волосы приятно пахли дешевым мылом — сегодня она смогла помыться в настоящей гостиничной ванне. Коля поцеловал ее в затылок. Среди волос были седые.
— Пошли чай пить, — сказала Нина. — У меня чай остывает.
Пальцы Коли опускались по ее спине — к талии и даже ниже. Нина сделала попытку отодвинуться.
— Это глупо и несерьезно, — сказала она хрипло.
— Молчи.
— Нет, я должна сказать — возразила Нина, словно это был политический спор. — Ты меня совершенно не знаешь.
— Нет знаю, — возразил Коля. Он хотел сказать, что любит Нину, но было неловко так говорить. Это было бы полной неправдой. И в то же время Коля испытывал сильное возбуждение и желание одолеть Нину, овладеть ею, потому что в этом было некое торжество над властью, над силами, правящими этим миром. Ведь легенду о красоте Клеопатры придумали ее любовники для того чтобы оправдать свое желание обладать самой знаменитой женщиной мира — красоту ей они придумали потом.
Коля замер, прижавшись к Нине, потому что вдруг ощутил себя нерадивым учеником — он забыл, что надо делать дальше. Нина почувствовала, как ослабли его пальцы, и вдруг испугалась, что он отпустит ее, попросит прощения и отодвинется…
— Скажи что-нибудь — попросила она.
Коля, как бы вспомнив, поднял за подбородок ее тяжелую послушную голову и, отыскав губами ее губы, начал ее целовать Нина отвечала ему неумело, стиснув зубы. Потом вдруг рванула, освобождая, голову и сердито — это ему показалось, что сердито, а на самом деле в страхе — приказала:
— Погаси свет, нельзя же так!
Когда все кончилось, суматошно, неправильно, потому что Коля, ломая неожиданное, запоздалое, но упорное сопротивление Нины, не сдержался и завершил любовный акт, лишь начав его, он отодвинулся и стал смотреть в потолок. Глаза уже привыкли к темноте. Островская тихо дышала рядом, касаясь его плечом и обнаженным бедром.
От ее волос неприятно пахло дешевым мылом.
