Поэт сделал вид, что спускается со сцены, Блюмкин опередил его, кинулся навстречу и принялся обнимать противника. Потом стал кричать Коле:
— Андреев! Коля! Иди сюда, я тебя познакомлю с Володей Маяковским.
— Я вам не Володя, — сказал Маяковский, — может называть меня Владимиром Владимировичем.
Он миролюбиво протянул руку Коле.
А Коля тут понял, что Блюмкин не случайно называет его здесь Андреевым. Не Андреем, а Андреевым. Он не хочет, чтобы поэты запомнили его под настоящим именем, то есть под именем, которое он полагает настоящим. Хотя нет никакой уверенности в том, что псевдоним не раскрыт. Мир революции мал, Как только ты делаешь шаг вперед из обшей шеренги, оказывается, что о тебе вождям все уже известно, О Маяковском Коля слышал, но поэзия его не интересовала — это дело Марго Потаповой. Она бы сейчас описалась от радости. А из меня делают выдающегося чекиста. Что ж, можно согласиться на такой камуфляж.
Блюмкин принялся читать плохие стихи, даже Коле было ясно, что они плохие.
Льняной красавец по фамилии Есенин закрыл голубые очи и мерно раскачивался в такт стихам. Но когда Блюмкин завершил чтение, он ничего не сказал. Хоть Коля именно он него ждал поддержки Яше. Зато лохматый и худой сказал:
— Не ваше это дело, Яша, поэзия. Занимайтесь-ка лучше стрельбой.
— Ты дурак, Ося, — ответил Блюмкин. — Мои стихи вам всем придется оценить, как вы оценили уже гениальные пьесы моего старшего брата Натанчика. Именно стрельба, как ты выражаешься, и вдохновляет меня на лирику.
— Не рассыпайте бисер перед свинтусом, Мандельштам, — сказал Маяковский.
— Не верите? — Блюмкин выхватил из кобуры, что висела на ремне через плечо, тяжелый револьвер, с которым никогда не расставался, и брякнул им о стол. — Андреев подтвердит вам, что у меня в руках сейчас находится не кто иной, как Роберт фон Мирбах. Это вам что-нибудь говорит?
— Это немецкий посол? — неуверенно произнес Мандельштам.
— Чепуха. Это его племянник и немецкий шпион. Я его завтра поставлю к стенке, клянусь памятью дедушки, равнина Исхака! Мы вышибем из Москвы всех немцев и начнем победоносный марш на запад мя освобождения пролетариата Германии!
Блюмкин схватил револьвер и поцеловал его.
— Но если ты, Ося, пожелаешь, я его тебе отдам, и ты можешь его расстрелять сам.
— Но Россия подписала договор о мире с Германией.
— Мы разорвем этой мир! — воскликнул Есенин. — Я как боевик партии левых эсеров предупреждаю всех — грядет мировая революция.
— Сережа! — закричал Блюмкин. — Дай мне тебя поцеловать! Ты настоящий поэт и настоящий, настоящий боец!
Он кинулся целовать Есенина, а сухой джентльмен, сидевший рядом с Колей, заметил:
— У него всегда мокрые губищи! Как противно, когда он тебя облизывает.
Громко человек говорить не осмелился. Эти поэты, понял Коля, Блюмкина побаивались. И даже не столько его, хвастуна и хулигана, а организацию, что стояла за его спиной. Почему-то Комиссия пожелала сделать Блюмкина большим человеком и большим палачом. Значит, ему дозволено убивать. А в те дни число людей, которым дозволено убивать, росло с каждой минутой.
— Я буду вынужден сообщить куда следует, — сказал Мандельштам, — о ваших угрозах, Блюмкин.
— Ты только попробуй, только двинься!
Блюмкин потрясал револьвером перед лицом тщедушного Мандельштама, и Коля увидел, что тот зажмурился. Интересно, подумал он, это хороший поэт или так себе? Он знал тех поэтов, которых проходили в гимназии — Пушкина, Лермонтова, Жуковского и Полонского.
Но современных поэтов не знал. Откуда их ему знать?
Мандельштам вскочил, опрокинул стул и принялся кричать на Яшу:
— Я вас не боюсь! Машите пистолетом сколько вам угодно! Всех не перестреляете.
Он повернулся и, проталкиваясь между потных людей, п шел к выходу.
Шум вокруг не уменьшился, мало кто заметил, что чекист машет пушкой. Может быть, это было не в новинку.
Блюмкин прицелился в спину Мандельштаму.
— Яшка! — закричал Есенин. — Побойся бога!
Блюмкин опустил револьвер и с искренним удивлением обернулся к поэту.
— Ты какого бога имеешь в виду?
Все вокруг облегченно засмеялись.
Вскоре Блюмкин закручинился и позвал Колю домой.
Никто Яшу не задерживал.
Вечер был холодным, налетали заряды дождя. Блюмкин повторял:
— Этот Мандельштам имеет доступ в верха. Он меня погубит! Ты не знаешь, Коля, сколько у меня врагов.
От очередной вспышки дождя они укрылись в подворотне.
— Скажи, а Беккер — еврейская фамилия?
— Немецкая, это означает «булочник. Но Беккеры так давно переселились в Россию, что даже немецкого языка не знают.
— А на идиш Беккер тоже «булочник. Наверно, все-таки еврейская. И не следовало бы тебе, чекист Андреев, отказываться от предков.
— Не неси чепухи, Яша, — сказал Коля. Как ему показалось, решительно. — Моя фамилия Берестов.
— А моя — Наполеон, И учти, ты пошел работать в организацию, которая знает о тебе куда больше, чем твоя мама. И когда-нибудь мы поговорим с тобой об ограблении и убийстве Сергея Серафимовича Берестова. Надо же — убить человека и взять имя его сына, Я тебя иногда боюсь, мой мальчик.
Блюмкин вышел из подворотни и приказал:
