— Феня, — произнес, задыхаясь от волнения, Андрей. — Прости, но мне так повезло, что я тебя догнал.
— А что? С женой что случилось?
— Она так и не вернулась.
Так и двух часов не прошло. Не беспокойся, Блюмкин ее не обидит, Если она сама того не пожелает.
— Не говори так.
— А чего я должна жалеть ее? — спросила Феня. — Меня никто никогда не жалел.
— Какой Блюмкин? — спросил Андрей. — Почему Блюмкин?
А он у нас начальник отдела по борьбе с иностранными разведками, забыл, что ли?
Я же еще давеча говорила, что только он решает.
— Да, конечно… Феня!
— Двадцать два года как Феня, — ответила девушка из ЧК, — Но возвращаться на службу не буду. Потому что это подозрительно, Ты что думаешь, у нас своим верят?
А я жить хочу. И ваши шпионские игры мне ни к чему. Понимаешь, ты мне конфетку, а я тебе голову на тарелочке?
— Мне только узнать, почему она не выходит?
— Пока не выпустят, она не выйдет, — заявила Феня.
— А как узнать?
— Не знаю!
— Может, вам нужны деньги? — спросил Андрей вслед Фене.
Феня обернулась. Ее лицо исказилось от вспышки бешенства.
— А ну пошел отсюда! — закричала она так, что прохожие стали оборачиваться. И близко ко мне не подходи. И к ЧК не подходи, Я тебя сразу сдам Петерсу — он тебя в пять минут оформит к Духонину, в штаб. Понял, студент! А я еще подумала — хороший мальчик, советы тебе давала… а ну вали отсюдова!
Андрей потерял еще полчаса у входа в ЧК. Хорошо еще, никто не обратил на него внимания. Он был готов уже ринуться внутрь и умолять их там, чтобы Лидочку отпустили. Ведь не может быть, чтобы они арестовывали совсем ни в чем не виноватых людей!
И тут его осенила мысль, которая спасла от этого глупого шага: ему пришлось бы признаться, возможно, в том, что именно он дал доллары Бронштейну. А это признание вряд ли спасло бы деда, но наверняка погубило бы Андрея.
Он стоял в растерянности и растущем страхе и перебирал мысленно немногочисленных знакомых в Москве, к кому можно обратиться за помощью, Метелкин — пропал.
Авдеевы не могут и не захотят вмешиваться.
Фанни!
Она же революционерка, она одна из них!
Ну как же он раньше не подумал!
Андрей знал, что Фанни живет в первом доме Советов — в «Метрополе».
Он тут же побежал туда. Благо, бежать недалеко.
И все же когда он добрался до гостиницы, то совсем выдохся.
Фанни, которая, на счастье, оказалась у себя, сразу вышла к Андрею.
Они говорили на улице, на пустыре напротив Большого театра.
Уже темнело, но фонарей не зажигали — свет экономили даже в центре.
— Это нехорошо, — сказала Фанни, когда Андрей рассказал ей об исчезновении Давида Леонтьевича и Лидочки. — Что могло случиться?
Почему-то Андрей думал, что Фанни будет возмущаться, может, даже заплачет, побежит куда-то наводить справедливость.
Ничего подобного. Она была совершенно спокойна, будто речь шла о пролитом молоке.
Андрею даже стало неприятно, что Фанни совсем не чувствует опасности, которой подвергаются ее знакомые.
— У меня нет знакомых в руководстве Чрезвычайки, — сказала Фанни тихо, словно рассуждала вслух. — Хотя там есть наши люди. Я имею в виду левых эсеров. Беда в том…
Мимо прогремел старый трамвай и заглушил слова Фанни, Загорелся фонарь над самой головой, и тяжелые густые волосы Фанни заблестели под ним, как атлас.
— Прости…
— Беда в том, — повторила Фанни, — что они не станут вмешиваться в дела Дзержинского. Ситуация сложная, Прошьян и Попов опасаются провокаций со стороны Дзержинского. Он только делает вид, что он наш союзник, а предпочтет Ленина.
— Но ведь нам не нужна политика. Я хочу только узнать, где мои друзья, где Лидочка, почему их не выпускают. Кто такой Блюмкин, наконец!
— Блюмкина я знаю, — сказала Фанни. — Я его не люблю. Он фанфарон и хвастун, но в душе трус. А трусы опасны, потому что ради спасения своей шкуры способны на любую измену.
— Блюмкин — начальник отдела, который арестовал деда Давида. Мне сказали это в ЧК, когда я туда утром ходил.
— А зачем туда пошла и Лида?
— Это непросто и я себя теперь за это казню. Там была девушка, в окошке, она пропуска дает. Она сказала, что спрашивать должна Лида. Блюмкин ей все скажет, потому что она молодая…
— И красивая. — Фанни в первый раз улыбнулась. — Это похоже на Яшу Блюмкина.
Девушка была права, не казни себя. Но, видно, что-то серьезное есть у них на деда Давида…
— И я теперь понимаю, что это может быть, То есть я с самого начала подозревал, но сам себе не хотел сознаваться. Виноват во всем я сам.
— Не бей себя в грудь — сказала Фанни. — Это еще никому не помогало. Что ты сделал?
— Я дал Давиду Леонтьевичу сто долларов, чтобы он их обменял. У нас совсем кончались деньги…
— И еврейская закваска дала себя знать! Он отправился делать гешефт, — сказала Фанни.
— Он согласился сделать это для меня, Он часто ходил в Столешников, там есть что-то вроде биржи…
— И попал в облаву?
— И они нашли у него доллары.
— Тогда понятно, почему он у Блюмкина. Блюмкину дали борьбу с иностранным шпионажем. А что может быть выгоднее дела, когда ты арестовал приезжего старика и сделаешь из него славный заговор!
— Фанни, может, мне сдаться им и объяснить, что деньги мои?
