Потом вернулся за свой стол, отпил чая из тонкого стакана в серебряном подстаканнике. Взял с тарелочки бутерброд с сыром и откусил от него под пристальным взглядом Коли, что было тоже оружием в психологической войне, которую Дзержинский не без удовольствия вел с Колей, как кот, который играет с придушенной мышкой.
— Готовы ли вы, Николай, искупить свою вину перед партией, Комиссией и мной лично?
— Как? — спросил Коля.
— Я понимаю, что вы еще не готовы ответить на прямо поставленный вопрос. Я дам вам подумать некоторое время, немного. И при следующей нашей встрече вы не будете задавать мне вопросов, которые таят в себе условия. Мне нужно ваше абсолютное послушание. Причем учтите, что каждый ваш шаг, каждое сказанное вами слово даже под одеялом, немедленно становится мне известно. И в первую очередь я должен быть уверен, что ни слова, ни дуновения ветра не донесется до вашей подруги. У меня есть все основания не доверять ей. А перед вами стоит жизненный выбор — или мы или Фанни. Рассудите, вы умный человек, что ждет вас, если вы изберете Каплан. Идите.
— Куда? — Коля поднялся и остановился в нерешительности.
— Кажется, ваше убежище называется — станция Подлипки, Станционный проезд, владение номер шесть. Сарай… — Потом он неожиданно добавил: — Ильич с Зиновьевым провели чуть ли не месяц в сарае, летом. Ровно год назад. Но они не были любовниками. Ну чего вы стоите?
— Извините, — сказал Коля.
Ему ничего не сказали, не простили и не казнили, а оставили подвешенным к завтрашнему дню. Надо было спросить: «И что потом?» А кот ничего мышке не ответит.
Коля повернулся от двери, сказал:
— До свидания.
Дзержинский кивнул. Он читал бумаги, разложенные на столе, и прихлебывал чай из стакана.
Коля вышел в приемную.
В приемной было пусто. Только средних лет секретарша сидела за ундервудом.
— Товарищ Беккер? — спросила она. — Андреев?
— Да, это я.
Сейчас она велит мне пройти в комендатуру…
— Возьмите конверт, — сказала она. — Товарищ Дзержинский просил меня передать его вам, если вы сюда придете.
Коля покорно взял конверт и не знал, можно ли заглянуть внутрь.
— До свидания, — сказала секретарша. — Чего же вы стоите?
Коля пошел к двери, держа конверт в руке.
И надо же! Через двадцать шагов он встретил в коридоре Яшку Блюмкина. Правда, в черных очках и без бороды.
Коля хотел поздороваться. Но Блюмкин картинно отвернулся.
И только тогда Коля сообразил, что Блюмкин не один. Рядом с ним шла молодая женщина с жестким, даже грубым лицом, блондинка, почти альбинос с белыми ресницами.
Коля прижался к стене, пропуская ее.
Женщина посмотрела на него в упор. У нее был спокойный змеиный взгляд. Коля понял сразу, в одно мгновение, что никогда не забудет этого взгляда.
Он вышел из здания ВЧК беспрепятственно.
Но в конверт заглянул не сразу.
Он спустился к Рождественскому бульвару и там, за монастырем, уселся на лавочку.
Конверт был заклеен.
В конверте лежало сто рублей. На папиросы.
Феликс Эдмундович недолго оставался в своем кабинете.
Он приказал секретарше вызвать автомобиль.
Автомобиль отвез его к небольшому особняку на Пречистенском бульваре. Уже две недели как Миллера-Мельника перевезли в этот особняк и выставили у небольшой дверцы в каменном заборе охрану.
Недавно из особняка выгнали анархистов, которые, в свою очередь, освободили его от хозяев.
Охрану Дзержинский назначил особняку круглосуточную, из латышей.
Никаких пропусков, никаких исключений, доступ в особняк, кроме лаборанта, пленного венгра, который по-русски так и не выучился, но объяснялся с Миллером-Мельником по-немецки, и самого Дзержинского, был запрещен для всех.
Поэтому латыши там были те, кто знал Председателя в лицо.
Дзержинский был удивлен, когда, соскочив с автомобиля, подошел к калитке и тут охранник остановил его.
— Что это означает? спросил Феликс Эдмундович.
— Я вас уже пропускал, — ответил часовой.
Шофер Дзержинского, верный Марек, заглушил двигатель и подошел к ним.
Латыш не открывал калитку.
— Ты не узнаешь, что ли? — спросил он.
— Извините, я узнаю, но товарищ Дзержинский уже там.
— Но ты машину знаешь? спросил Марек. — Ты нашу машину, наше авто знаешь? Такого второго в Москве нет.
Машина была новая, малиновая, бенц», такого больше в кремлевской конюшне не водилось.
— Вот мой пропуск, — сказал Дзержинский.
— Тогда я не понимаю, — сказал латыш, но отступил назад и взял под козырек.
— А вот это мы сейчас выясним.
Дзержинский вошел в калитку, за ним последовал Марек, и Дзержинский, не любивший неоправданного риска, не стал его прогонять.
Между калиткой и особняком было метра три — короткая дорожка, выложенная плиткой, с кадками по сторонам, из которых торчали высохшие пальмы. Затем изысканно расписанная трубочным дымом в стиле модерн дверь.
Дзержинский толкнул ее и ступил в сторону.
Марек понял его и быстро шагнул внутрь.
За ним последовал Дзержинский.
Они миновали прихожую.
Затем через открытую дверь вошли в гостиную, частично переделанную в лабораторию.
Получился странный гибрид — мягких кресел, торшеров и лабораторного стола с пробирками и центрифугой.
