— Я рад бы, — печально сказал президент. — Да не могу. Я уж говорил гражданке Иваницкой — здесь доносчиков человек десять найдется, кто по злобе, а кто из страха… Придется ей поработать.
— Филиппов, не надо меня сердить!
— Ой, только вы меня не пугайте, — разозлился президент. — Вам хорошо, профессор, паек, машина, квартира, похороны по первому разряду на Новодевичьем. Вы можете и не крутиться — вас и так пощадят. А для меня это президентство — единственная зацепочка. Может, защитит, а может, и нет — если я не профессор, а научный сотрудник без степени во Всесоюзном центре по научной организации труда. Вы ведь даже и не знали, где я числюсь.
— Это где-то на Мясницкой, — сказал Александрийский, — дом три, если не ошибаюсь.
— Ну и память! — ахнул президент.
— И не только память, — сказал Александрийский. — Во мне еще остались какие-то силы — нет, не физические. Но меня поддерживает ненависть к таким, как вы, которые приспособились и научились лизать им задницы. Именно из-за вас, а не из-за Алмазова происходят все мерзости и преступления в нашей России. Вы готовы отнести на плаху собственную мать…
— Пал Андреевич!
— Не перебивайте меня!
— Я же за вас волнуюсь. А что, если кто услышит?
— Пускай слышит! К счастью, я настолько приблизился к настоящей смерти, что могу себе позволить пренебречь смертью, которую придумали ваши наниматели и друзья. Я стал свободен только потому, что завтра умру. И я познал истину — умрете и вы, Филиппов, и Алмазов, и Ягода, и Менжинский — и даже эта девочка Лида. Поэтому скорпионья возня, которую вы ведете, лишена смысла. И когда вас через три года расстреляют, то вы перед смертью еще успеете позавидовать мне, который ушел в могилу мирно и солидно, и даже с похоронами по первому разряду.
— Бог с вами, Пал Андреевич!
— Идем, Лидочка, он тебя больше не тронет.
Александрийский тронул Лиду за рукав.
— Посидим на веранде. Там крыша, и мы не промокнем.
— Давайте я все же немножко поубираю листья, — сказала Лидочка.
— Вы его боитесь?
— Мне неловко перед Окрошко. Он там один.
— Если он джентльмен, то уберет за вас.
— Идите погуляйте с профессором Александрийским. Это будет мое вам задание, — сказал, вдруг просветлев, президент. — Я заменяю уборку территории прогулкой с профессором.
— Ох, хитрец! — Александрийский приподнял трость, словно хотел ударить Филиппова, но тот быстро, не оглядываясь, пошел прочь, на кухню.
— Будет брать пробу с супа, — сказал Александрийский. — Каждый вечер приезжает его жена, и он выносит ей целую сумку продуктов. Научный организатор труда, глаза бы мои на него не смотрели!
Они стояли в прихожей. Справа был гардероб, где висели пальто и плащи отдыхающих, слева за дверью — раньше Лида не замечала — была вешалка, на которой было несколько ватников и прорезиненных плащей, — оказывается, там одевались наказанные.
Из бильярдной доносились редкие удары. Пока Александрийский одевался, Лида заглянула туда — это была очень светлая комната с громадным дореволюционным столом и даже специальными высокими скамеечками для зрителей. По стенам висели фотографии и акварели. Вокруг бильярда лениво бродили братья Вавиловы, отыскивая удобные для удара шары.
— Видите черный диван? — спросил Александрийский, подойдя сзади.
Под окном и на самом деле стоял диван, обыкновенный, черный, кожаный.
— На нем умер философ Соловьев, — сказал Александрийский. — Он был в друзьях с князем Трубецким, часто гостил здесь. И умер. Впрочем, откуда вам знать философа Соловьева?
— Мой папа о нем рассказывал, — сказала Лидочка.
— Папа? А кто он?
— Он был морским офицером.
— Он жив?
— Надеюсь, — сказала Лидочка, и Александрийский не стал спрашивать далее.
Они вышли в парк, обогнули дом и перешли под колонны перед фасадом. Там под портиком была скамья, куда не доставал мелкий дождь. Александрийский сразу сел — он быстро уставал. Лидочка не стала садиться, она прошла к краю веранды — хотела поглядеть, как там трудится аспирант Окрошко. Аспиранта она не увидела, но зато на дорожке, ведущей к холму с вышкой, увидела высокую обтекаемую фигуру Мати Шавло. Он шагал, медленно покачивая вперед и назад зонтом, словно подчеркивая им свои мысли.
Матя остановился, видно, намереваясь повернуть обратно к дому, но тут из-за угла дома появилась подавальщица Полина — Лиде было ее хорошо видно — и окликнула Матвея. Дул ветер, поскрипывали высокие лиственницы, росшие у кухни, шумел дождь — звуки беседы до Лиды не долетали, зато видно было, как Матя резко обернулся к женщине, которая остановилась шагах в десяти от него, и стал ее слушать, наклонив зонт в сторону, чтобы не мешал. Подавальщица говорила быстро, прижав руки к груди. Она была без зонта, во вчерашней шинели.
