Были бы работы открытыми, шло бы все как и прежде, он бы написал сейчас в Данию Нильсу Бору или Сцилларду в Соединенные Штаты и получил бы лекарство — еще так недавно Матя был хоть и младшим по возрасту и положению, но равным членом этого всемирного содружества, ныне разделенного политикой и враждой. Но ведь не мы первыми начали! Ган и фон Вейцзекер уже побывали на урановых рудниках в Богемии — Алмазов добыл донесение наших разведчиков. К нему теперь стекалась значительная часть оперативной информации, касающейся работ по делению атомов урана. И лишь он оказался способен оценить своевременность работ Шавло — у нас пять лет форы, несмотря на нашу отсталость, расхлябанность, неразбериху, несмотря на господство чиновников и палачей — мы впереди всех! Остальные стоят на перепутье — лучшие умы понимают: в физике происходит нечто невероятное, еще настолько неосознанное, что публикации продолжают идти в открытых журналах. Ни один политик, ни один военный не разрешил бы этого, если бы он или хотя бы сами экспериментаторы поняли, у истоков какой лавины они стоят.
Матя открыл последний номер «Натурвиссен-шафтен» — только что из Берлина. «О распознавании и поведении щелочноземельных металлов, образующихся при облучении урана нейтронами». И авторы: Отто Ган и Фриц Штрассман. Видит бог — они еще не понимают, что открыли! Это же Нобелевская премия… та самая, которую уже трижды заслужил Матвей Шавло! Скобельцын с Франком получали барий уже три года назад, нет, три с половиной года. А догадались ли они, какая энергия выделяется при его распаде? Господи, это так просто, откройте Эйнштейна, там все написано — 200 миллионов электроновольт! Неужели гениальная Лиза Мейтнер не догадалась, что получилось у Гана рядом с барием? Ну считайте же, считайте! Вычли из 92 урана 56 — бария. Получается тридцать шесть. Что такое тридцать шесть? Криптон! Да поглядите на фотографии, сделанные Вильсоном, — там же очевидный криптон!.. Неужели они так тупы? Нет, не тупы, они умны и умнее Мати. Надо знать свое место. Матя сильнее их лишь собственной волей к жизни и умением развить витающую в воздухе идею, он сильнее особенностью нашей Родины, силой НКВД и ГУЛАГа — кто и где смог бы выдрать из семей, из институтов, из жизни сотни умнейших физических и химических голов гигантской страны и собрать их, запутанных и недокормленных, на краю света? Только товарищ Ягода, а после мученической кончины его — товарищ Ежов. И если товарищ Ежов завтра по пьянке попадет под машину или его расстреляют в подвале и Матя не успеет его спасти — придет кто-нибудь другой: Алмазов, Френкель, Вревский или Берия. И пока у нас в стране есть диктатор — остаются шансы победить все остальное человечество. Используем ли мы эти шансы — не знаю. Но мой собственный шанс в том, чтобы испытание было впечатляющим, грозным, чтобы оно убедило НКВД, убедило Сталина в том, что в его государстве есть великий человек, гений Матвей Шавло. И чтобы Сталин понял, что он полностью зависит от милости этого гения. Заносчиво? Нагло? Ничего подобного, Сталин — мафиозо, Сталин — глава клана бандитов, в Италии Матя начитался об этих людях. Сталин понимает силу и ценит ее в других, если она не угрожает сталинскому благополучию. А Матя ему не угрожает. Матя хочет быть свободным и богатым. Он хочет получить Нобелевскую премию из рук шведского короля. Во славу нашей социалистической родины!
Чай остыл. Матя отставил стакан.
Сегодня все решится.
В коридоре застучали каблуки — Алмазов ставит ногу сначала на каблук, потом на носок — получается особый постук.
— Проснулся?
— Доброе утро. Хочешь чаю?
— Чаю? В такой день? Лейтенант — бутылку коньяку из моей машины! Живо!
— Слушаюсь, товарищ комиссар госбезопасности!
— Нарком как себя чувствует?
— Трепещешь, профессор?
— Не смейся.
— Какой там смех. Вчера, когда он… — Алмазов оглянулся на дверь. — Я чуть не обосрался. Даже если он что и помнит — то предпочтет забыть. А мы с тобой?
— Нас там не было.
— Молодец, быть тебе академиком. Что нового открыли наши буржуазные коллеги?
— Тебе же все переводят.
— Хочу услышать из твоих уст.
— Вот-вот поднимется большая паника.
— Я тоже так думаю. — Алмазов сидел нога на ногу, сапоги блестят и пахнут ваксой — в маленькой комнате этот запах неприятен. — Но они опоздали. Опоздали?
— У них нет института.
Лейтенант шагнул в комнату — в одной руке бутылка коньяку.
— Закуску прикажете?
— Обойдемся. Уходи и закрой за собой дверь.
Алмазов разлил коньяк — в стакан и кружку.
— Я не буду, — сказал Матя. — Голова сегодня должна быть чистой.
— Вот и прочисти.
Алмазов выпил до дна — он много пил в последние месяцы, он трусил. Матя только пригубил. Он хотел видеть все — как идущий на первое, чистое свидание.
Когда они спустились к машине Алмазова, Матя сказал:
— Напомни мне, чтобы всем раздали черные очки. Это важно.
Андрей спал плохо — войлок сползал с него, открытые части тела, хоть он и не раздевался, мерзли, ему казалось, что он гибнет в степи или спасается от волков.
Но проспал он долго — так измотался за предыдущий день. Когда проснулся — уже было светло.
